Довоенные фотографии

(Notorious FV)


опубликовано на neo-lit.com


Я люблю старые фотографии. В них навсегда застыло своё настроение. Свой шарм. А как прекрасен был довоенный Париж… Все эти дворики, чернявые француженки с глазами похотливых ланей, старые машины, Башня. С каждого изображения мне тихо улыбаются спокойствие и тяга людей к простому счастью. К несложному. К обычному, чёрт его раздери, счастью!

Где было солнце и было будущее.

Если фотографии качественные (а я закачал в планшет самые лучшие из того, что нашел на базе), то при увеличении видны детали. Мелочи. Многое. То, чего глаз обычно не замечает. Трещины на асфальте, случайно попавшее в кадр белье на ржавом балконе. Часть вывески, которую нужно додумать. Таблички с именами разрушенных улиц. Испуганные чем-то голуби, навеки замершие в хлопотливом желании обнять мир своими крыльями. Неслышимая «Марсельеза». Коротко подстриженный араб в розовой майке возле своей тачки с… А теперь уже неизвестно, с чем, видны только ручки. То ли зеленщик, то ли продавец мороженого. Да это и не важно. Сейчас уже ничего не важно.

Осторожно кладу планшет на белоснежное одеяло рядом с собой, тянусь за сигаретами и пепельницей. Мир навсегда изменился. Теперь никто не борется с курением. Никто не продает мороженое и газеты на углу рю Бломе и… Как же называлась та улица? На фотографиях её нет, значит, теперь вряд ли кто-то вспомнит. От отеля «Эдем» там остался только призрак. Марево строгих очертаний в навеки отравленном воздухе бывшей Лютеции. Мне почему-то кажется, что и воздуха там не осталось – вечное ничто над стеклянной лавой кратера. Великанского катка на месте столицы la belle France. От этого перекрестка до Башни было километра полтора-два. Чепуха для боеголовки «Надежда пророка», одной из восьми в ракете.

Не знаю, на что надеялся пророк, но всё сбылось в лучшем виде.

Столбик забытого пепла падает с сигареты. Как всегда мимо пепельницы: я сдуваю его с одеяла. Не к месту будет устроить здесь пожар, другой дом вместо этого – не построить. Не из чего. Да и некому – от отряда остались я и вечно недовольный рыжий Данила. Было десять, стало двое, простая математика. Минус восемь. Почти как на улице. Там, правда, минус четырнадцать. Надеюсь, старый градусник, приколоченный за окном, не врет.

Если бы не тарахтящий на последних литрах бензина генератор в подвале, я бы и не рассмотрел, сколько там градусов, за окном. Вечная полутьма, серый снег и безлюдье. Надо подзарядить планшет, пока есть электричество.

За дверью громко кашляет Данила. Когда ему станет хуже, отряд сократится до минимума. Лечиться давно нечем, блистер антибиотиков стоит ящик осколочных гранат. Если противотанковых – то десять штук, но они редкость.

Данила открывает дверь и вваливается в комнату. От удара с потолка сыплется труха, прямо на его короткие рыжие волосы, но он не замечает.

- Стас, надо дальше. Идти надо.

Его опять скручивает приступ кашля, Данила держится за грудь, сгибается, отплевывает кровавый сгусток. На светлом полу кровь выглядит как лист волшебного дерева – объемный, ярко-красный, с прожилками.

- Знаю.

Последняя, до фильтра затяжка - и я разминаю окурок в пепельнице. В комнате плавает облачко кислого дыма, постепенно оседая и разглаживаясь по краям.

- А ты сможешь идти-то?

Данила приваливается к стене, всё ещё держась за грудь. Белая в черных разводах куртка на нём расстегнута, ниже подбородка болтается маска. Пародия на противогаз, но и он бы не спасал от того, что рассеяно в воздухе.

- Не знаю, командир. Хреново мне…

- Вижу.

- Отдохнуть надо, а то дышать не могу.

- Я понял.

Мы молчим. Говорить на самом деле давно не о чем. С остальными шестью бойцами было не о чем, и с этим парнем – тоже. Мы же не люди. Мы поломанные механизмы, направленные в разведку. Нас не жалко, но и нам – не жалко. Никого. В первую очередь друг друга.

По грязному лицу Данилы стекают струйки пота. Ему очень жарко и явно плохо. Когда температура под тридцать девять – всегда жарко. Или очень холодно. Я отвлекаюсь на тревожно мигающий диодом планшет, требующий зарядки, и пропускаю момент, когда боец начинает оседать на пол.

Встаю, помогаю ему подняться, и он падает уже на кровать. От Данилы пахнет чем-то горячим и кислым, как от набегавшейся по лесу собаки.

- Командир, надо идти! – он шепчет спекшимися губами, не открывая глаз, и я понимаю, что Данила уже бредит. – Разведгруппа номер семь, ефрейтор Даниил Кольцов. Приказ ясен. Служу…

Вытаскиваю из-под него планшет и пепельницу, иду к столу. Туда, всё туда. А планшет всё-таки зарядить, пока есть где.

- …За Яровым засада, два танка, бэтээр, до полусотни «зелёных». Так точно. Марина, нам придётся расстаться. Ты знаешь, почему. И я знаю. Марина… Отставить разговоры в строю!

Я не обращаю внимания на горячечный шепот. Закуриваю ещё одну и не чувствую вкуса сигареты. Просто сероватый дым, обдирающий горло – в себя, потом обратно. Насос в разведке. Без прошлого, о котором уже не стоит вспоминать, и без будущего. Которого не будет, потому что ни у кого из нас его нет.

Гораздо приятнее было бы умирать в лучах солнца, где-нибудь на взморье. Я так и представлял себе это в юности: мне лет восемьдесят, я полулежу в шезлонге на террасе. Рядом стеклянный столик, пузатая бутылка коньяка, бокал, фрукты, золотой телефон. Ярко светит солнце, и всего в паре-тройке метров передо мной шумят волны. Они накатываются на песок молча, а отступают, недовольно ворча. Их шипение чем-то похоже на ровное стрекотание секундной стрелки, круг за кругом ведущей нас к смерти. Я понимаю, что достиг всего, что хотел, прожил то, что отведено, и теперь точно – пора. Время сменить уставшую плоть на что-то иное. Наверное, меня там, за краем, ждет Париж, в котором я никогда не был наяву.

Но солнца теперь тоже нет – густые ватные облака, закрывшие небо. Асфальтовые на цвет и горькие на вкус. Иногда светящиеся ломаными зеленоватыми прожилками. То ли молнии, то ли радиация.

Я негромко кашляю, поперхнувшись дымом, и видение исчезает. Данила начинает хрипеть, и я понимаю, что сейчас милосерднее застрелить его. Конечно, я этого не делаю. Просто поворачиваюсь к кровати и наблюдаю его агонию. Кровь струйкой стекает из уголка рта, пачкает куртку, одеяло, каплями летит во все стороны. Он дрожит, дергает руками и, наконец, замирает. На перепачканном черным и красным лице застывает удивленная гримаса.

 

Nous aurons le sublime orgueil

De les venger ou de les suivre…

 

Теперь придётся идти одному. Приказ есть приказ, его никто не отменял. Глубокая разведка, поиск отрядов противника, по возможности – атака наличными силами. Полковник задачу всем группам поставил одинаковую, только меня потом отвел в сторону и довел секретное поручение. Найти Место. По его данным, Место - в нашем секторе поисков, и я обязан выполнить клятву каждого бойца Ледяной Армии, не боясь и не отступая, выполняя волю народа и во имя бла-бла-бла. Я кивал, пропуская всё мимо.

Так точно. В лучшем виде. Почему просто не послать по навигатору бомбардировщик? Видишь-ли-малыш-они-теряют-сигнал. Нужен маяк, а его донесет только человек.

Я снова открыл фотографии и начал листать, не снимая планшет с зарядки.

Теперь, конечно, было не до парижских улочек, я рассматривал спутниковые снимки. Один чёрт знает, где полковник их взял, но они свежие. Начало этого месяца, судя по цифрам в углу. Снимали не наши: в левом нижнем углу значок из четырех полумесяцев и меча посередине, век бы его не видеть. Версия имени бога, говорят. Которому теперь молятся железные спутники и духи праведников, наблюдая – одни за земной поверхностью даже через плотные облака, другие – не знаю, за кем. Может, и за мной, но чем бы я их заинтересовал?

На главном из всей галереи снимке были отчетливо видны река Елузань, через которую мы перешли по льду неделю назад. Потом мертвый лес и заброшенные дачи губернской администрации. До дач нас дошло двое, теперь остался только я. А дальше на снимке самое странное, – что-то напоминающее пятиконечную звезду со столбами в углах. Пентаграмма была видна нечетко, словно размазанная по глянцу экрана дрожащим воздухом; в центре отсвечивал символ Места. Тот самый, что рисуют фанатики и сумасшедшие по всей бывшей Европе. Там, где еще есть, кому рисовать.

Я прикинул расстояние. Если меня не накроет кашель, не усилится мороз и не начнется светящийся снег, идти часа четыре.

Если бы, да кабы. Сейчас бы грибочков, но нет.

Достав из шкафа тощий рюкзак, я аккуратно положил в него заряженный наполовину планшет. Сойдёт и так. Привалов до предполагаемого Места не будет, а обратно мне уже не дойти. Я снова раскашлялся, привычно вытерев губы ладонью. На коже отпечатались несколько красных полосок. У меня в запасе - день, вряд ли больше. Скорее, немного меньше, но до цели я дойду. Я заглянул в рюкзак. Глонасс-маячок, который и надо активировать на передачу, если найду Место. Начатый блок сигарет. Фляга с водой. Фонарик. Запасные батарейки. Три банки консервов. Жестяной, какой-то уродливый на вид орден Армии за ту стычку возле Яровой. Запасные обоймы к висевшему возле входа рядом с моей маской «Уральцу». Аптечка, из которой давно было вытащено почти всё, кроме пузырька йода и свернутого кольцом жгута. Запасной свитер. Комок из грязного белья, который неделю не доходили руки выкинуть. Пакет со свежими трусами. Коробка с ракетницей.

Мне внезапно захотелось насмешить бога, которого больше нет. Выпить йод залпом и повеситься на жгуте прямо посреди этой ухоженной комнаты. Уйти досрочно над нелепо умершим на кровати Данилой, повторяя его доблестный боевой путь. Я хрипло рассмеялся, стараясь не кашлять, вынул фонарь и затянул завязки рюкзака.

 

Идти пришлось даже меньше, чем я рассчитывал. Или просто чувство времени начало отказывать мне одновременно с чувством страха? Я не знаю. Шел и шел, наткнувшись на заброшенную дорогу от дач к железнодорожной станции. Конечно, ее никто не чистил этой зимой, но идти было проще, чем до этого по целине. Стаскивал маску. Кашлял. Проверял направление по навигатору – иду как по струнке, забавно. Сплевывал красным в серый снег, возвращал намордник на место и шел дальше.

На исходе четвертого часа я увидел впереди небольшое свечение. В отличие от зеленоватых гнилушек на местах падения боеголовок, светилось что-то синее. Очень слабо, но я пристально всматривался и заметил сразу.

Вблизи пентаграмму угадать было невозможно. Из равнодушного космоса она смотрелась совсем не так – просто невысокий заборчик с тремя столбами на переднем плане и двумя, еле видными, позади. Забор оказался не пластиковым, как я решил издали. Он вообще не состоял из чего-либо материального: просто очерченные едва видным синим свечением параллелепипеды из воздуха. Непрозрачные, но и не плотные. Я прошел сквозь ближайший к дороге участок, оглянулся на цепочку своих следов, и побрел к тому, что считал центром фигуры. Внутри ограды было заметно теплее.

Если бы мне дали задание соорудить Место, я бы сперва расширил сознание наркотой до горизонта. Потом отоспался, запросил пяток рельсов и взвод безумных великанов на подмогу, чтобы соорудить нечто, напоминающее объемный иероглиф «ками». Оно казалось парой случайно забредших на танцплощадку существ из изломанных и скрученных полос металла, отражавших синее свечение ограды. Зашедших и оставшихся навсегда. Девушка в коротком платье со странно вывернутыми руками и её плечистый кавалер – или буква «Ф» с дополнительной горизонталью, если вам так угодно. Мне никак не было угодно, если честно.

Вообще, плевать, особенно при очередном приступе рвущего изнутри кашля.

Фигуры стояли на каменном постаменте, что усиливало сходство с памятником в парке. Я подошел ближе и устало присел на край камня, показавшегося мне горячим. В глазах нарастала резь, приходилось чаще моргать. Расстегнув куртку, я сдернул с головы надоевшую маску и бросил её за статую, в темноту. Автомат хотелось закинуть туда же, просто не было сил. Я положил его рядом.

Надо отдышаться и достать маячок. Достать, активировать и ждать, пока сюда не прилетит оставшееся на базе звено беспилотников. Серые тени, везущие пару тонн спящего пламени. Мне они помочь ничем не смогут, только приблизят смерть. Но ведь и погибнуть под ракетным обстрелом – тоже удача, правда? Особенно по сравнению с захлебнувшимися кровью бойцами.

Я откашлялся и лениво достал планшет. Маячок, словно ткнувшийся мне щенком в руки – возьми, включи, давай! – я оставил пока ждать команды. Закурил и с удовольствием открыл папку с парижскими фотографиями. Араб смешно дернул плечами и вытащил-таки из небытия тележку. Ну да, мороженое, я почему-то так и думал. Розовая майка и ярко-синие джинсы здесь смотрелись бы диковинно, а там были к месту и ко времени.

Листая внезапно ожившие срезы прошлого, я вспомнил, что мне говорили про Место. Здесь можно попросить бога, которого больше нет, о чём угодно. Как у Стругацких. И всё-всё-всё исполнится, это же так?

Я не услышал ответа, но мне показалось, что в теплом воздухе пронесся еле слышный вздох. Как порыв ветра. Как поцелуй солнца, отданный нагретым камням и песку. С планшета мне робко улыбнулась девчонка, почти подросток, явно спешившая куда-то на занятия. Украшенный значками рюкзачок болтался у неё за спиной. В ушах - наушники, а в лицо ярко светит парижское солнце, обещая вечное счастье.

«Ага… Счастья, что ли попросить для всех, сволочи? Даром? И пусть никто не уйдет обиженным?», - лениво подумал я. – «А на кой чёрт вам счастье, оно у вас уже было. И солнце было. Мороженое за пару евро и мир во всем мире. Вы же сами всё просрали, отчаянно стремясь к победе над придуманными врагами, к торжеству – кто веры, кто идей, кто денег. Вам сколько не дай, всё - мало. Поэтому нет у меня для вас желаний. И для себя – тоже нет. Если мне не умереть на взморье с бокалом «Мартеля», то и вам остается сдохнуть там, где вы есть. Без надежды и без пощады. А если вы уйдете обиженными, я не заплачу. Меня уже точно не будет к тому счастливому для всех моменту».

Послышался ровный гул.

Похоже, полковник соврал: активировать маячок необходимости не было, он сам отослал на базу сигнал о прибытии бойца на координаты и теперь наводил на меня звено. А может, у меня просто зашумело в ушах от приступа кашля. Словно зашипело, как волны. Тянущиеся языками и никак не желающие оставить в покое яркий, освещенный солнцем песок.


Copyright © Notorious FV, 01.12.17