Лерочка и волки

(Strogaya)


опубликовано на neo-lit.com


(а-ля женская проза)

 

 

Лерочка устроилась на работу в августе. Август она не любила, как не любила воскресенья – грустные, потому что последние. Из-за унылого ее, недружелюбного настроя на работе как-то сразу не заладилось. С коллегами сходиться не хотелось, люди казались высокомерными и чересчур циничными, а сумасшедший темп и ответственность выматывали до состояния выжатого лимона: утром, по дороге домой, Лерочка засыпала, как только садилась в маршрутку.

 

Впрочем, работа несколько отвлекала: рутинная внезапно сменялась экстренной, день то плавно, а то «не успеваешь оглянуться как» переходил в ночь, и тогда иногда удавалось поспать, а иногда не удавалось, что на самом деле было лучше, потому что не надо было просыпаться, мучительно вытягивая себя из трех-четырехчасового, не приносящего никакого облегчения провала.

 

Передав за проезд и поудобней устроившись в кресле у окна, Лерочка закрыла глаза. Через минуту ей уже казалось, что она в каюте корабля. Волны плещут о борт. Тихо играет радио – какой-то вальс, похоже, вальс №2*, ее немного укачивает, немного подташнивает и немного знобит…

 

Убранство каюты аскетично. Низкий, узкий, обитый дерматином топчан вдоль стены. Вмонтированный в стену столик. Лерочка лежит, раздвинув ноги, на этом столике, а Сергей медленно двигается в ней, она – курит.

– Я еще никогда не была с мужчиной, – признается вдруг Лерочка и глубоко затягивается для храбрости.

– Это большая ответственность, – не особенно, кажется, удивившись, отвечает Сергей, помогая Лерочке удобнее разместиться на ложе.

Да, он говорит что-то про ответственность, про честь, но Лерочка интуитивно чувствует, что это он – из вежливости, потому что он же сразу признался, когда они познакомились и он повел ее кушать, что у него все прекрасно, что замечательная жена и дочки, и он любит их, и несет вот им цветы и мороженое, но ему нужна иногда девочка, кошечка, школьница-старшеклассница – в его красивую новую машину. Долгих прелюдий не будет. Будет вино, шашлычок в хорошем ресторане, а потом… поехали завтра в баню? Возьми подружек. Со мной будут ребята…

 

Кабинка напоминает каюту корабля, Лерочку немного укачивает, немного подташнивает и немного знобит. Ей неприятно, не то чтобы больно, но довольно неуютно: зябко и стрёмно. Единственное, что доставляет удовольствие – вид только что извлеченного из нее члена. Красивого, большого, с вот-вот сорвущейся с конца капелькой крови.

 

Она вдруг понимает, что обманула Сергея, что он у нее не первый, и девственности она лишилась уже давно. В семь (а может быть – в шесть?) лет, когда их с ровесницей-соседкой изнасиловал неизбывно-ярким зрелищем дерзкий залетный эксгибиционист.

 

Она вспоминает, как они стоят у своей парадной, а некто безликий – в коричневом синтепоновом плаще дяденька (такими часто показывают в кино маньяков, но он именно такой, поэтому, вероятно, и показывают) – сладким голосом и жестами приглашает их подняться на верхний этаж. И вот они уже стоят у лифта, а он, забурившись в проем между шахтой и мусоропроводом, вынимает из штанов и начинает дергать-теребить длинный, жирный писюн. А когда из писюна брызгает вдруг беловатая, похожая на мамин венгерский шампунь жидкость, они с подружкой, залившись громким хохотом, стремительно сбегают вниз по лестнице…

 

Сергей учит ее – трогать.

 

Кровь смывает вода в бассейне. Плавают недолго. Сергей уходит позвонить, Лерочка возвращается в кабинку снять мокрый купальник. И только она развязывает бретельку, как в кабинку входит приятель Сергея. Дима или Саша, точно она не помнит. Он выше и стройнее Сергея, у него красивые загорелые плечи и – он сбрасывает с бедер полотенце – еще больше и красивее член. Он целует Лерочку, прижимает к стене, из-за которой доносится игривый смех её подружек, стаскивает с нее топ. Лерочке приятно и жарко. Удерживая Лерочку за руку, он опускается на топчан. Привлекает Лерочку к себе. Усаживает и, оттянув трусы купальника, на-саживает. Ей становится больно. Очень больно. Лицо её искажается. Она хочет отстраниться, но он не отпускает. Насаживает крепче. Целует. Жадно и глубоко. Потом он укладывает Лерочку (тогда она замечает, что член весь в крови), трахает. Жёстко, больно, горячо. Лерочка упирается руками ему в грудь, Лерочка пытается отстраниться.

 

– Тихо, тихо, потерпи… всё… сейчас… всё уже, – говорит он, и Лерочке хочется к нему прижаться.

 

********

 

Водитель затормозил у самой парадной, и Лерочка, разлепляя на ходу веки, вышла из маршрутки под нудный, противный дождь.

 

В квартире по обыкновению поискала глазами кошку, тихо позвала: «Маня», но кошка не откликнулась, не высунула голову из-за угла.

 

Кошка умерла неделю назад. И тогда стало совсем невыносимо.

Лерочка никак не могла привыкнуть к ее отсутствию. Как не могла привыкнуть к отсутствию Артёма. Ее боль умножалась от этих уходов.

 

********

 

Теперь, познав в себе, попробовав член на ощупь, Лерочка радушно пускала в себя каждого встречающегося ей мужчину. И вскоре и член, и мужчина стали для Лерочки самым необходимым, разумеется – по любви. Но по любви, как выяснилось, несчастной, безответной.

 

Лерочка влюбилась и спала с реаниматологом. Они пили с ним утром в рюмочных, закусывая горькую бутербродами с черным хлебом и сельдью, а после, в середине дня, уже совсем-совсем пьяные шли к ней домой.

Он научил ее сосать.

Он не мог остаться с Лерочкой: к нему в общежитие вот-вот должна была приехать жена с малолетним ребенком.

 

Лерочка влюбилась и спала с админом рок-клуба. Он пускал ее в клуб бесплатно, она смотрела концерты, а потом они зависали у его друзей. Трахались они редко, у него редко когда стоял.

Он научил ее лизать.

Он не мог остаться с Лерочкой: она была не совсем на его волне, да к тому же не употребляла наркотики.

 

Лерочка влюбилась и спала со звукорежиссером. Как и с реаниматологом, они бухали в кабаках, потом он вез ее к себе домой, они слушали музыку и разговаривали о книгах. Он говорил ей: «Чертовски приятно общаться с умной женщиной» и трахал ее всю ночь напролет.

Он научил ее глотать.

Они расстались, потому что в ней «не было фишки».

 

Лерочка влюбилась и спала с филологом. Он приходил к ней с шампанским и шоколадками, рассказывал про то, что влюблен в дочку своего друга, а та влюблена в престарелого французского скульптора и вот-вот родит ему, а потом трахал Лерочку ночь напролет.

Он научил ее аналу.

Они расстались, потому что он не мог выкинуть дочку друга из головы, а главное – из сердца.

 

Лерочка влюбилась и спала с бойфрендом своей подруги-нимфоманки. Она приезжала к нему, когда подруга была на работе, и он трахал ее во все места, и даже допотопной деревянной давилкой для пюре.

Он научил ее ласкать себя.

Они расстались, потому что Лерочка была для него недостаточно ненасытна.

 

Лерочка влюбилась и спала с необыкновенно красивым гопником, собутыльником еще одной своей подруги. Они ездили кататься на его «ведре» по городу и на Залив, а потом он трахал ее где-нибудь на заброшенных матах.

Он научил ее кусаться.

Они расстались, потому что у него была невеста, похожая на Шэрон Стоун, а Лерочка была не совсем в его вкусе.

 

Лерочка влюбилась и спала с военным моряком, с художником и с диджеем, и даже с охранником строительного магазина, но и у всех них нашлись причины ее бросить.

 

Наконец Лерочка влюбилась и стала спать с коммерсантом. Его звали Артём. Они столкнулись тележками в дорогом супермаркете. Он предложил её подвезти, она согласилась, ей нужно было поздравить бабушку с днем рождения, для нее и накупила вкусняшек. На следующий день Лерочка с Артёмом ходили на концерт Мамонова, а ночью ели омара и авокадо в недавно открывшемся модном «Зове Ильича». А после, в шикарной видовой квартире Артём сказочно трахал Лерочку всю ночь напролет.

 

Утром он предложил Лерочке поехать с ним в Москву.

 

Он научил Лерочку нюхать кокаин, трахаться «в два смычка» и кончать. И хоть Лерочка была против употребления, совсем не любила анальный секс и совсем не хотела отвлекаться на второго мужчину, она безропотно подчинялась всем этим «извратам» ради возлюбленного своего Артёма.

 

Они всё-таки расстались, потому что Лерочка не могла целовать девушку. Девушка, как и Лерочка, была темноволосой и ей тоже недавно исполнилось двадцать два. На этом сходство заканчивалось. Девушка была громкая, экзальтированная – бешеная. И Лерочке казалось, что Артём в нее влюбился. Однажды та кричала на Артема, а потом разбила ему лицо, а следом – дорогущий кухонный витраж. Артём вытаскивал из ноги ее стекло, это было чертовски нежно и сексуально. И больно. Лерочка не могла на это смотреть и ушла в ночь. Долго бродила. Думала, плакала. Снова думала и снова плакала. Устала и замерзла. Но к ним возвращаться не хотела. Ночевала на вокзале. Проснулась на заре, продрогшая насквозь. Уши заложило, из носа текло. Лерочке снова захотелось плакать. Лерочке захотелось бежать. Из этого холодного города, от этих холодных людей. Всхлипнув и перетряхнув содержимое карманов, она купила бутылку воды, упаковку «Виолы» и билет на отходящий через полчаса поезд. И уехала домой.

 

********

 

Плачущий август сменился плачущим сентябрем. Время ничуть не лечило. Становилось только хуже. Лерочку всё суровее забирала депрессия. Она похудела до прозрачности, похудела так, что ей было сложно устоять против мало-мальски резкого порыва ветра. На работе всё валилось из рук. Заведующий выносил выговор за выговором, и Лерочке в конце концов пришлось обратиться за помощью в специализированное учреждение. Что-то типа санатория, но в самом центре города, в тени ветвистых деревьев на одной из линий. Там руководила консультирующая в их богадельне психиатр, и Лерочку без проволочек положили в лучшее отделение.

 

В палате, кроме Лерочки, обитали еще три женщины, завсегдатаи заведения – задорные и матёрые. Они день за днем, во время завтрака, обеда и ужина, промеж разнообразных процедур и во время уютных перекуров с чашкой кофе на веранде при заходящем и восходящем романтичном осеннем солнце терпеливо слушали Лерочкину драму.

 

Однажды, вернувшись с сеанса с психологом, Лерочка застала одну из своих соседок заразительно смеющейся над листком с каким-то текстом.

 

– Что такое смешное читаешь? – спросила Лерочка молодую, казавшуюся ей как будто немного с другой планеты женщину.

– Поэму. Подруга подогнала сегодня. Нашла ведь где-то такое. Ну просто точно про меня когда-то. Имена даже те же. Прикольно, – улыбнулась та. – Я семь – или шесть? – лет назад здесь лежала. Страдала тогда очень. Тоже думала вены резать, примерялась уже маникюрными ножницами, дура. Хорошо, не видел никто, загребли тогда б по-серьезному.

– Можно? – это «страдала» и «вены» кольнуло Лерочку в самое сердце.

– Держи, конечно, – женщина протянула Лерочке листок.

 

Пришла усталая я как-то раз с работы,

Принять решила пенистую ванну,

Снять стресс, отбросить в сторону заботы..

Вдруг мозг пронзили звуки! Это - Анна...

 

Она звонит всегда лишь в те мгновенья,

Когда пытаюсь я в истоме пребывать,

Когда варю вишневое варенье

Или намерена с диванов пыль сдувать.

 

Я сплю всегда некрепко, очень чутко,

Но лишь коснуся телом о матрас,

Звонит по телефону мне Анютка,

А не какой-то пьяный пидорас!

 

Лишь только выберу свободную минутку,

Чтобы покрасить ногти на ногах,

Звенит звонок, на проводе - Анчутка!

Поведать хочет о своих делах!

 

Ее звонки в мой дом всегда желанны!

Я с радостью отвечу абоненту!

Какие же дела у нашей Анны?

В моче песок? Плохие экскременты?

 

А может, на питанье денег нету?

На огороде урожай побил мороз?

Болит аппендикс у моей Анетты?

Не угадали - у нее невроз!

 

Кто утопил ее в пучине невралгии?

По чьей вине хронический невроз?

Кто виноват? Грузин Мохнадзе Гия?

Или отец Киркорова, Бедрос?

 

Виновен в этом горьком катаклизме

Конечно не Филиппушкин отец!

А тот, кому поставить надо клизму -

Безмозглый отвратительный юнец!

 

Максим - названье злостного недуга!

Струятся слезы по моим щекам.

Зачем психически больна моя подруга?

Ведь так привыкла я к ее звонкам!

 

Висит мой телефонный шнур понуро,

Весь аппарат затянут паутиной..

Зачем так поступил с малюткой Нюрой

Максим, тупоголовая скотина!

 

Болезней в этом мире много разных:

Лишай, миома, коклюш и грибок...

Максим - свинячий потрох безобразный!

Отныне пусть холера тебе в бок!

 

Тебе для размышленья будет пищей

Анютин психотропный завиток,

Ответишь ты за то, Максим-козлище,

Что растоптал невинности цветок!

 

Неврозом изувеченная Анна

Тебе являться будет в страшных грезах!

Твой фаллос скрутится в овальную баранку,

Будешь ты пьяный или же тверезый...

 

Анечка, Анютка, что с тобой теперь?

Под кроватью "утка", вся в решетках дверь,

Рукава рубахи в узел на спине,

Из окошка видно пятна на луне....**

 

– У меня мальчик был, второй мой или пятый. Не помню уже, – продолжила рассказ инопланетянка, когда в палату вернулась еще одна их соседка, тренер по аквааэробике Галя. – Так вот, как-то, когда я на работе была, а я ночами тогда работала, как и ты, он в компании нашей на вечерине очередной без меня тусовался. Доверяли мы друг другу. Так моя подруга лепшая вилась вокруг него весь вечер, напилась страшно и совала потом на прощание в куртень записку: что, мол, всегда готова. Раскорячиться, угу.

 

Он переспал с ней, конечно. Несколько раз. Я ушла. Лизала рану. Год. Но год закончился – и я втюрилась снова. В нового мальчика. Мужчину. Взрослого, как мне тогда казалось. По-настоящему. Да на самом деле на кадык его, на фенечку прикольную на шее да на плечи красивые и ноги длинные запала, распустила слюни, малолетка, потекла, приключений еще сильно тогда хотелось, аж зудело все. Поехала к нему, как ты, в столицу. Он меня встретил, поселил у друга своего, журналиста, на хате. Они к нам, кстати, тогда вместе приезжали, с другом этим своим. Так та моя подруга-предательница с журналистом замутила сразу. К родителям не повез, не те отношения. Поводил везде, с тусовкой своей познакомил. А потом вдруг исчез на несколько дней. А когда вернулся, рассказал. Сначала, правда, отодрал. Как никогда феерично. А после признался, что возвращается к жене. Она пригрозила, что вены вскроет, если не вернется, да и любит он всё-таки ее сильно.

Я захлебывалась тогда, спросила: а не боишься, что я вскрою? Нет, сказал, ты же умная девочка.

Но это не самое страшное было. Я увидела ее потом, на мероприятии каком-то веселом. Хоть и повыше, и покрупнее, но как же мы были с ней похожи! Стрижка под ёжик, глаза огромные, серые, а еще – она в юбке была – щиколотки… один в один с моими.

И я бы, честно, спрыгнула тогда в Москву-реку, если бы… если бы не друг его, журналист. Я только спустя годы поняла. Вот с кем надо было. Он позвонил мне как-то, спросил просто: «Ну что, хреново, да?»

Мяукнула только в трубку. Сил не было. Неделю уже рыдала, не ела, из квартиры не выходила. Нацепила ЕГО трусы и тряслась-околевала медленно под тремя одеялами.

Он сказал, что ждет меня в метро через два часа.

Отвел в театр. На «Игру в жмурики». Потом в кино. Кино не смотрели, пили «Мартини» в баре. Рассказывал мне из журналистской жизни прикольное. Привез потом домой, там его мама – ни с того, ни с сего: «Как же на Бриджит Бардо похожа! Может, вам пожениться?» Он на нее шикнул. Сразу скрылась. Устроил потом меня в спальне, со всеми удобствами: музон, ужин, коньяк дорогой. Сам на полу лег. И хорошо ведь мне с ним рядом было. Очень, Лерушка, хорошо. И с каждой минутой все лучше и лучше. Предложила ему массаж. Он футболку снял и лег ко мне. Боже мой, как это было прекрасно! Ничего, слышишь, ничего не было. Не секс это, Лера, был. Круче. Какая-то сказочная просто нежность.

И все это время я что-то непрерывно ему рассказывала: про свои переживания, про их предательства, плакалась-жалостилась. Он слушал, шутил ласково, так, что я почти уже успокоилась, забыла того моего настоящего, и забыла же почти, да!, но вдруг – как бес какой-то – выскочила из меня дрянь. И в момент всю идиллию похоронила. Я вспомнила, что ведь он же подругу мою ждет, что уже завтра она примчит к нему с нашей родины. Примчит на каникулы – предаваться с ним блудняку-угару. И я сказала ему. Рассказала ему про тот случай с запиской, про то, что вот какая моя подруга – стерва!

 

Он замолчал на минуту. Потом освободился из моих объятий. И тихо и холодно выдал:

– Так это – то, что ты ее сейчас так сволочно закладываешь, – не ее плохо характеризует, а тебя.

 

С позором, Лера, серая, тоскливая, вернулась я тогда в наш серый тоскливый город. Много всего еще было потом. И Барс, актер, тусовщик лютый, но он – так, междометье, и Макс точно как в той поэме, и Сашенька. Сахарная моя косточка. Просто зашибенски красиво кончал. Балдел, когда я засовывала пальцы ему в… ну…

– Гы, моему тоже понравилось, но запретил сразу: никогда, сказал, больше так не делай, – хихикнула Галя.

– Он любил «Депеш Мод», «Рэйдиохед» и «Гарбэдж», «Америкэн Макги Элис»*** и «Самбуку», а еще… мы с ним на кете время от времени торчали, но однажды он кет, и меня заодно, на героин променял. А я его отпускать не хотела, оттуда ведь мало, кто возвращается… Он и не вернулся, не вышло у меня ничего… не отбила. Ладно… Знаешь, Лера, прекращай-ка ты уныние это немедленно! Совет дам. Я теперь, когда мне плохо бывает, сразу бабушку свою вспоминаю. Как она, восемнадцатилетняя, во время блокады с тетей своей, не намного старше нее девушкой, племянника-грудничка на саночках хоронить возила. В раз тогда моё пошлое сучье псевдострадание меня отпускает.

У Катюни вот сынок-экстремал на снегоходе в горах три года назад разбился, – указала на пустующую, с раскрытой, трепещущей листками на сквозняке книжкой койку инопланетянка. – Она вон как бодрится: в поликлинике в две смены прием ведет, в Чечню собирается – солдатиков шить.

У Гали мужа – он ей всю их совместную жизнь ноги целовал и, когда она после операции с почкой с одной чуть не загнулась, судна из под нее два месяца таскал, – застрелили. А она вон какая – ухоженная, подтянутая всегда, улыбается, и своих клиенток – кур расхристанных – на то же строит!

– Это потому, что я теперь живу по принципу: мужиков нужно ебать и грабить!

– Жестокая ты, Гала!

– Зато сытая!

– Вот видишь, Лера, а ты здесь из-за мудака очередного дешевого хнычешь, из-за хуя его сладкого убиваешься. Ну так ведь? Права я, Леркин?

– Но вы же тоже здесь! – возмущенно перебила ее Лерочка. – Чего тогда под капельницами и на колесах зависаете, раз сильные такие?

– Иногда, Леркин, отдохнуть надо. Иногда так накатит, даже бабушка не спасает, правда, Галя?

– Правда, Анюта.

Лерочке сделалось стыдно, ведь ее бабушка тоже пережила блокаду, но боль по-прежнему ничуть не утихала. Она задумалась.

 

– И никто тебе здесь не поможет, раздышаться немного дадут только. Ты всё-всё сама должна сделать. Сама должна себя в руки взять, – долетали до нее слова инопланетянки. – Не переживай, брось, Леркин. Ты ж девчонка еще совсем, к тому ж – какая красавица! Встретишь еще свое щастье в штанах, – и грустный ее, чуть хриплый смех…

 

********

 

С больничного Лерочка вышла подкрасившись и в новом коротком, приталенном халатике, решила теперь как можно тщательней маскироваться. Фальшиво, но мило и немного дурашливо улыбаясь всем встречным коллегам, всем – в сознании и без – доходягам, она прошествовала в дальнюю палату.

 

– Слушай, а можно уже снять всё это, а? Мне бы в туалет, – услышала она молодой и очень приятный голос.

 

С койки у окна, тщетно стараясь подавить смущение, на Лерочку воззрился мальчик, невероятно милый голубоглазый волчонок. «Сергей ****, двадцать лет, ночью поступил с укусом гадюки» – вспомнила она отчет прошлой смены на конференции.

 

– Сейчас откапает уже, – строго ответила Лерочка. Она подошла к мальчику и ускорила капельницу. – А катетер, – откинула она одеяло, – сниму, когда доктор назначит.

 

Мальчик покраснел и, казалось, затрясся.

 

– Но вставать все равно пока нельзя. Сейчас судно принесу, потерпи, – Лерочка еле сдерживала самую что ни на есть искреннюю, довольную и хищную улыбку. Сердце ее, еще минуту назад заскорузлое и чуть слышное, застучало радостно, драйвово. Она посмотрела в окно. Солнце нещадно топило, пожирало ошмётки облаков. Бабье лето обещало быть жарким.

 

____________________

 

Примечания:

 

*вальс №2 – имеется в виду «Вальс №2» Д.Д. Шостаковича.

**«Психическая Анна» – поэма Н. Гериной.

***«Америкэн Макги Элис» – имеется в виду компьютерная игра «American McGee"s Alice».


Copyright © Strogaya, 05.02.18