Rambler's Top100
fisting
упырь лихой, явас ебу, гальпер, а также прочие пидары и гомофобы.
... литература
Литературный портал создан с целью глумления над сетевыми графоманами. =)
Приют
мазохиста!


Для лохов



Strogaya

В жару. Ч2 Я Люблю Мужчину (для печати )

Вычислить путь звезды, и развести сады,

И укротить тайфун – все может магия,

Есть у меня диплом, только вот дело в том,

Что всемогущий маг лишь на бумаге я

Даром, ой, хы-хы, даром преподаватели

время со мною тратили,

Даром со мною мучился самый искусный маг.

Да, да, да!

Мудрых преподавателей

Слушал я невнимательно,

Все, что ни задавали мне, делал я кое-как….

Л. Дербенев, «Волшебник-недоучка»

 

2

(историческая, аналитическая-2, объективная, лаконичная)

 

Я Люблю Мужчину

 

– Здравствуйте, вы меня помните? – спросил Иван, заходя в кабинет.

– Проходите, садитесь, Иван. Вы изменили прическу?

– Ну да… девочкам нравится… ну, и мальчикам тоже, – улыбнулся он, проводя по волосам рукой.

Вынув из принесенного с собой пакета кофе и коньяк, Иван поставил их на журнальный столик и опустился перед ним на мягкий кожаный диван.

– Я думал, будет кушетка.

– Вам неудобно?

– Нет, нет, все хорошо, это я так. Мне диваны тоже очень нравятся, и даже гораздо больше, чем кушетки, – тихо засмеялся он.

– Ничего, кстати, что я вас на много часов ангажировал? Не очень нагло с моей стороны?

– Вы же уже ангажировали, – улыбнулась врач.

– Ну да, – согласился Иван, вытаскивая из заднего кармана джинсов квитанцию об оплате.

– Как ваши дела? Учитесь? – спросила врач, принимая у него

из рук платежный документ.

– Все хорошо, учусь и… и я… я люблю мужчину, – сразу признался Иван.

– Любовь – это прекрасно, – с бесстрастной улыбкой ответила врач.

– Да, я тоже так думаю… когда взаимно.

– В чем ваш вопрос, Иван?

– Ну-у-у, у меня вообще-то вопросов нет… У моего друга – он посоветовал мне прийти к вам. Вы, может быть, помните его… Николай, помните?.. Когда мы с вами общались после аварии, он…

– Я помню, Иван, помню.

– Коля считает, что у меня сбой в системе координат, и что мое чувство – простите за пафос, – усмехнулся Иван, прикладывая руку к груди, – ну… ну, что это блажь – новое развлечение. Он думает, я стремлюсь к таким отношениям, чтобы разнообразить жизнь, из любопытства – ну, потому что бешусь с жиру. И еще… еще я задолбал его уже этой своей любовью.

– А вы, Иван, как сами считаете? Что думаете по этому поводу? – внимательно посмотрела на него врач.

– Я не знаю, может, он прав. Он умный, и со стороны виднее, наверное, – улыбнулся Иван. – Может, и правда, как он говорит – я crazy, испорченный, капризный ребенок и люблю барахтаться в грязи – это Колины слова, извините.

– Получается, у вас на этот счет нет собственного мнения?

– Нет, ну почему? Я думаю, я правда люблю его и… я не могу без него – он самый близкий мне человек, единственный, кто у меня есть, кто нужен мне.

– И вы готовы доказывать ему это? Жертвовать своим временем, своим…

– Да, я готов, – перебил Иван врача, – мне жизни своей для него не жалко. Просто… если его рядом не будет, если он бросит меня, я же сдохну сразу, понимаете?.. Тем более теперь, после того, что я наделал вообще, после того, что натворил… – Иван задумался на секунду, а затем внезапно предложил. – Слушайте, может, я вам про родителей, про детство свое расскажу немного? Оттуда же все, как я понимаю?

– В истоках кроется истина, но не всегда там находится решение проблемы и ответы на вопросы, – с улыбкой изрекла врач.

 

**************

 

– До шести лет я жил с бабушкой. Ну, это вы знаете уже, конечно. Ладно, если повторюсь где, ничего ведь?

– Ничего страшного, Иван, – улыбнулась врач.

– Так вот, жили мы с бабушкой в большой коммунальной квартире. В большой не потому, что много соседей и комнат – всего три, на самом деле, вместе с бабулиной. Просто потолки высокие очень и площадь невъеб… sorry, sorry, – огромная невероятно. И ночью я глядел в огромные окна и засыпал под тиканье старых часов – слушал, как трясется пол и дребезжит хрусталь в серванте, когда по площади громыхали трамваи, – Иван на мгновение задумался. – Их убрали уже… ну… пути трамвайные – место же элитное, самое что ни на есть центральное, – улыбнулся он. – Вот еще – про соседей забыл. В одной – самой маленькой – комнате жила молодая женщина, Тоня – не помню, чем она занималась, но очень приветливая была, порядок любила, как бабушка. А в другой – спивающийся бывший танцовщик какого-то театра, «горе их луковое»… ну… бабушки моей и Тони. Он устои их чистоплотной политики разрушал – отравлял им жизнь своей перегарной сущностью, газами своими выхлопными... Хорошо я сказал? Красиво? – весело посмотрел Иван на врача. – Интересно получилось, кстати: я сейчас в этой квартире один живу и очень часто в нетрезвом виде бываю.

– А что с соседями стало?

– Соседей больше нет. Приватизировала моя семейка квартиру эту после бабулиной смерти. Ну, вы помните – инсульт у нее случился. Мама же меня поэтому и забрала – деваться-то некуда было.

– Вы думаете, это единственная причина? – внимательно посмотрела на Ивана врач.

– Нет, на самом деле я так не думаю, конечно. На тот момент мама с отчимом не жили уже вместе, и ничто не мешало ей «усыновить» меня окончательно, тем более, что гадким утенком я не был и вполне соответствовал ее представлениям о прекрасном. Короче, интерьера я ей не испортил. Но я еще про бабушку не договорил. Интересно вам?

– Я вас внимательно слушаю, Иван.

– Она учительницей музыки была, но со мной практически не занималась – учеников ей, я думаю, хватало, да и я особого интереса к музицированию не проявлял. Но, знаете, я думаю, если бы я жил с нею дольше, вырос бы вполне себе приличным человеком, может быть, врачом все-таки стал бы... Она была строгая, но без фанатизма, аккуратная до черта. Все у нее было разложено правильно, убрано, ни пылинки нигде. Вы только не подумайте, что она меня в эти свои строгие рамки загоняла и по струнке строила – нет, конечно – она ласковая была, заботливая… кормила меня, худосочного, на убой. Я даже как-то не особенно скучал по маме – только тогда, когда ее видел… ну… маму. Когда она приезжала, все как будто менялось сразу. Потом, после ее визитов, я всегда на несколько дней в траур погружался, – грустно улыбнулся Иван. – Да-а-а, ба к порядку приучала с младенчества: «руки мой перед едой», застилай кровать, складывай игрушки, книжки и одежду. С ней бы я научился быть самостоятельным, внимательным и от- ветственным, но мамочка моя все это правильное воспитание на корню зарубила, когда, к моему великому счастью, взяла с собой в дом, где делать самому, кроме уроков, да и те иногда с репетитором, ничего вообще не приходилось – все по щучьему велению происходило, любой бы расслабился рано или поздно, а уж я со своей врожденной ленью моментально распустился. Знаете, даже школа со всеми этими уклонами никак на меня не повлияла – ну, никуда я так и не уклонился. Учителя у нас хорошие были – не давили нас, а развлекали, как могли, чтобы внимание наше рассеянное хоть на чем-то удержать…

– А вы любите порядок, Иван? Любите, когда чисто и убрано?

– Приятно, конечно, когда чисто, но сам я ничего не делаю. Посуду последний раз мыл… когда же я ее мыл-то… да вот у бабушки, наверное, и мыл последний раз, – засмеялся Иван. – Вообще-то я не педант, мне наплевать, как и где что стоит и лежит. А если честно, поросенок я еще тот – могу вокруг себя бардак устроить за несколько минут, – продолжал он, улыбаясь. – Ну, просто не думаю я об этом. Нет, конечно, если вы о личной гигиене спрашиваете – тут эти «мытые руки» навсегда в моей голове засели, и в ванне я люблю посидеть, чистое, новое каждый день надеваю – только мне совершенно насрать, пардон, как оно чистым становится – становится, и все тут. Ко мне специально обученные люди приходят – добрые феи называются…

– Хорошо, Иван, расскажите, как ваши отношения с мамой складывались после переезда? Какой вы ее помните?

– Ужасной. Я помню маму ужасной…

– Она плохо с вами обращалась?

– Нет, я не это имел в виду – я про внешность… лицо. Я так, к сожалению, и не могу ее другой теперь представить. Смех помню, голос… все движения ее, но лицо – такое и осталось – безобразная, жуткая маска, монстр в меху, насквозь пропитавшемся кровью. Там ведь… там ведь мясо, волосы, железо было, понимаете… Мне до сих пор, знаете, так странно… странно, что я… я же за несколько минут, когда второй раз сказал ей: «следи за дорогой, мама», – вспомнил, что после того, как выходил на заправке, не пристегнутый сижу. Она, кстати, тоже, но ей бесполезно было говорить, – и так как-то хладнокровно, будто предчувствовал что-то, защелкнул и подергал даже ремень и буквально вжался в сиденье. Я вспомнил тогда еще, что мамочка моя – лихачка – подушки безопасности удалила, ну, в смысле, не установила снова, задолбали они ее срабатывать – с ее-то частыми ДТП light, как она говорила, слишком долго, видите ли, в последний раз она сервис вызванный ждала. Лучше бы она себе часть мозга удалила, думал я тогда, – с разочарованием и злобой в голосе и глазах продолжал Иван. – Ну а потом… потом она музло на полную врубила – такую, блядь, песню на всю жизнь мне загубила – и даже окно открыла, кричала тому парню, который ее подрезал: «Сейчас я тебе, скотина, покажу! Гаденыш какой, а!» – последние ее слова были, и последний раз она кого-то пробовала обогнать. Выскочила на встречку – и пиздец, простите меня за мой французский… Мы ругались с нею в тот день, вернее, я ругался – всю эту снежную ледяную дорогу бурчал. Стыдно мне было за нее – за ее тот дурацкий поступок, ну и за свой, наверное, тоже. Хотя нет – за свой уже позже… после… в больнице, помните?

– Я помню, Иван.

– Нас занесло, крутануло и… как же быстро все произошло тогда… От удара я потерял сознание, а когда очнулся, мама была так близко – всем телом придавлена ко мне, лицом своим практически к моему прижималась, и рука ее, так как-то совершенно неестественно выгнутая, в бедро мне упиралась. Я пошевелился чуть – больно было до черта, но не это было главным переживанием – мама повалилась мне на колени, и я сразу глаза закрыл и не открывал уже, пока ее с меня не сняли. Довольно долго, знаете ли, ждать пришлось – бесконечно тянулось до этого момента время, – горько и зло усмехнулся Иван. – Знаете, о чем я думал тогда? – как бы не блевануть и… и еще я письмо тогда читал от Ксю… ну… когда ехали, и теперь держал его в руке – сжимал со всей силы, пальцы не мог расслабить почему-то, и мне казалось, что будут меня вытаскивать когда – обязательно заинтересуются, что в этом письме написано – прочитают и смеяться будут, и так мне стыдно было…

– Иван, вы рассказывали мне в больнице, что чувствуете себя виноватым, чувствуете, будто с мамиными шубами и ее похоронили – ассоциировали этот свой поступок с ее смертью…

– Я до сих пор еще ассоциирую, – перебил врача Иван, – хотя уже в меньшей степени – не так все остро уже, конечно. Коля говорит, что это бред. Он вообще, знаете, в судьбу и злой рок не верит, – усмехнулся Иван. – Я не говорю, что я верю, но знаете, моя подруга – Оля – несколько дней назад повесилась, а я… я Коле рассказывал – ну, незадолго до этого, – каким Олино будущее себе представляю. Получилось почти то, что представлял – еще один вариант на тему. Предчувствовал, значит? И Олину

смерть тоже…

– …

– А с шубами мы тогда хорошо развлеклись – первое и последнее хулиганство в моей жизни было, – грустно улыбнулся он. – Шучу… обманываю я вас сейчас. Я, знаете ли, тот еще возмутитель спокойствия – хулиган я редкостный.

 

*************

 

– Иван, расскажите про первый ваш сексуальный опыт.

– Хм, – откинувшись на спинку дивана, Иван закинул ногу на ногу. – Мы ходили в школу, в один класс, сидели за соседними партами, – имитируя игру на гитаре, запел он грубым, развязным голосом, – у меня вечно был подбит глаз, у нее… у нее – дыры в карманах фартука… Мы забирались, где швабры, под лестницу, я залезал рукой ей под платье, она дрожала и давала волю лицу – корчила рожицы от счастья-проклятья(1)…

– Вы хорошо поете, Иван. Не думали заняться профессионально? – перебила Ивана врач.

– Знаете, чем я только не думал заниматься профессионально? – с некоторым раздражением ответил он.

– Продолжим?

– Песню?

– Про первый опыт.

– Ну-у-у, как-то, знаете, нечего особенно рассказывать, в смысле, про сам опыт. Быстро все как-то было, неловко очень, странно… короче, смешно ужасно, – улыбнулся Иван. – Я про девушку свою расскажу, оk? Ксюша ее звали, и очень она, кстати, отличалась от моих подружек нынешних – не высокая, не худышка, не фанатичная какая-то там модница – ну, в смысле, не шмоточница. Спортивный стиль удобный предпочитала, короче: довольно скромно одевалась всегда, не броско, косметикой не пользовалась почти – да ей и не надо, и так хорошо... Это, если про внешность говорить – не последнее ведь, – с иронией заключил Иван. – А как человек, – тут же немного грустно продолжил он. – Знаете, она… она какая-то очень энергичная была всегда. Смелая, задорная… Оля, в общем, тоже веселая, но по-другому. Эта веселость ее – бутафорская и на истерику часто похожая. Ксю… от нее энергия правильная и очень какая-то мощная исходила… Хорошо я сказал? Красиво? – улыбнулся Иван. – Я на самом деле так думаю. Она сама по себе такая была – живая, светлая… позитивная, во!.. И сейчас, я знаю, такая же. И ей, знаете, допинг не нужен, а если и нужен – не такой, как нам. Она все из себя черпает. Знаете еще, что меня всегда потрясало? – Ксюша иногда в одно мгновение такой серьезной могла стать, властной. Она нашим лидером была в конно-спортивной школе, капитаном, вождем, и я… я нравился ей… ну... ну, в смысле не просто как друг. Мне она, конечно, тоже нравилась – вы поняли уже. Я любил ее, мне кажется, и так и говорил ей всегда: «Я так тебя люблю, Ксю», – Иван рассмеялся. – Правда, правда, не шучу я!.. У вас курить можно? – спросил он, доставая из кармана куртки пачку сигарет и оглядываясь в поисках пепельницы.

– Нет, курить у нас нельзя, – улыбнулась врач, – но для вас я сделаю исключение, – она поднялась из своего кресла, подошла к раковине и, взяв стоявшую на краю, вымытую недавно небольшую стеклянную банку, поставила ее перед Иваном, затем подошла к окну и приоткрыла раму.

– Мы много времени вместе проводили: ну, понятно, лошади – общая страсть, – Иван прикурил и глубоко затянулся, – но не только в школе. За город ездили – в компании и вдвоем – пинать сухие листья. Да-а-а, забавы у нас, конечно, были… вполне невинные такие забавочки, – Иван выпустил кольцами дым. – Мы в гости друг к другу ходили, уроки вместе делали. Ксю делала мои задания, – улыбнулся Иван. – Она же отличница была и старше меня почти на два года. Я не говорил? Это имеет вообще значение? Короче, была моя первая любовь крутая во всех отношениях девушка, к тому же защитница животных. Сейчас, кстати, собак разводит – ну, этих… лабрадоров… или сенбернаров… неважно, короче… Влияние она, конечно, на меня оказывала невероятное – я бы по ее приказу и в огонь, и в воду двинул, но этого не пришлось – мы тогда красивым похоронным ритуалом ограничились: как она сказала, отправили в последний путь безвинные жертвы человеческой жестокости и жадности…

– …

Иван глубоко затянулся и продолжал:

– Ладно, щас… про то, что вы спрашивали, попробую. Мне пятнадцать было – это же все тоже, когда мы разбились, в тот же год произошло – ну, почти в тот же… осенью, в ноябре. Ксю поцеловала меня – мы в деннике были, убирали там, чистили, соломой пахло здорово и лошади рядом фыркали. Я нервничал, конечно, жутко, закурить хотел. Она сказала: «Дурак ты, Ваня, сено же кругом», – отняла у меня сигарету… все… всю пачку... спрятала к себе в куртку и засмеялась – незнакомо, необычно как- то, знаете, – сама, наверное, нервничала. Мы потом уже говорили когда об этом – у нее тоже первый раз было. Но я думаю, Ксюша молодец – она, наверное, тогда уже и книжек разных умных начиталась – только благодаря этому мы кое-как все-таки состыковались, – снова улыбнулся Иван и затушил сигарету. – Я сейчас подумал – ну, если про ощущения свои говорить – знаете, ведь я… ну, меня ведь также потряхивало – с Колей… ну, тогда… тогда, когда он меня… ну, натянул по-настоящему. Бля-я-я! А-а-а-а! Господи! – Иван закрыл лицо руками. – Простите, ради бога – из меня иногда такое лезет, такой, мягко скажем, жаргончик, – извинялся он. – Просто с ним… ну с ним… ну, как с Ксюшей в первый раз было. Только… ну, разница только в том была, что с ним я ответственности не чувствовал – нет, чувствовал, конечно, но не такую и потом уже. Там другое совсем… из-за чего собственно все сейчас… из-за чего все так закрутилось вообще. А с Ксюшей… и с Ольгами моими, – улыбался Иван. – Ну, я же мужчиной должен был быть, самцом, бля! – смеялся он, вытаскивая новую сигарету.

– Были?.. Самцом-то? – шутливо, но предельно вежливо спросила врач.

– Старался, как мог! – весело, с наигранным пафосом парировал Иван. – Шучу, я же говорил вам – лодырь я и эгоист, а с девушками мне повезло очень: все как одна подобрались – дамы с активной жизненной позицией. И такие они все, знаете, скромностью не испорченные и чувственные очень, хотя на публике часто ну просто леди, леди. Легко, короче, с ними всегда было и просто. С самого начала.

– А что вы началом считаете?

– Свое возвращение из загробной жизни, – улыбнулся Иван.

– Из реабилитационного центра, из Швейцарии. Я приехал когда, первым делом в конюшню двинул. Но Коля меня быстренько из конюшни вытащил и к репетиторам отправил. Как мама тогда… Он ведь и в больнице воспитанием моим занимался – я тогда помимо зубрежки заданий школьных занудных столько фильмов интересных посмотрел, столько книг прочитал. Диккенса этого… Коле нравится очень, не понимаю, кстати, почему – все собрание сочинений, а некоторые на английском даже – сам себе удивляюсь до сих пор. Но, знаете, когда лежишь неподвижно месяц, второй, третий, в кого угодно превратишься, и даже такой, как я – спор- тсмен тупой – умницей станет, а особенно когда рядом такой, как Коля… – грустно улыбнулся Иван и затушил сигарету.

– Значит, к экзаменам готовились?

– Угу, надо же школу было закончить и поступить куда-нибудь. Решили в медицинский. Я пока на больничной койке валялся, ну и потом, на костылях уже – на волне переживаний, я думаю… да вы помните, наверное, это-то я вам рассказывал, как я тогда с интернами местными закорешился. Они классные были, и шутки мне их нравились, ну и потом благородно это выглядело как-то – жизнь спасать, собирать по кусочкам чье-то тело изувеченное, и Коля эту идею поддержал очень. Однако с медициной так и не вышло ничего – я и года не продержался. Крови я, несмотря ни на что, не боюсь, но там мышей пришлось бы резать. Да и не потянул бы я, конечно, такой ответственности сумасшедшей. Ну, посмотрите, какой из меня, нахер, врач? – снова рассмеялся Иван и полез за новой сигаретой. – Поступил я в творческий, короче, вуз – по Колиным следам попытался. Вот, год остался, но я не хожу, забросил все давно. Так и не получилось у меня ничего интересного через объектив высмотреть. Нет, наверное, у меня к этому таланта.

– Может, просто опыта нужно побольше? Учиться, и в процессе все пришло бы… понравился бы сам процесс?

– Хм, технику освоишь, а дальше все приложится?.. Может, и так, но не вставляет, понимаете?.. Я думаю, меня только то сдвинуться заставляет, что полностью овладеть мною может. Внезапно, неудержимо… ну, так же сильно, как лошади, например. Как… ну, как то, что я любовью своей сейчас называю, – грустно улыбнулся Иван. – Что-то, что сильнее меня… моего страха, моей лени, привычек моих, вкусов – даже боли. Сильнее меня, понимаете?

 

**************

 

– Иван, у вас был гомосексуальный опыт до близости с Николаем?

– Нет. Никогда. Я только с девочками… ну… – смущенно улыбнулся Иван, закуривая. – Я не договорил – как раз вот о девочках хотел… Чтобы учеба не очень меня придавливала, ну и еще, я думаю, в надежде на то, что я творчеством проникнусь, Коля брал меня с собой на фотосессии всякие разные. Я тогда очень много времени с ним проводил – нам даже прозвища смешные дали, девчонки опять-таки, все им «ха-ха». Но творчеством я так и не увлекся – совсем другим я тогда был очарован, знаете ли. Ну, какое, нахуй, творчество, когда подходит к тебе шикарная, длинноногая блондинка… или брюнетка? – чего-то не помню уже… ну, может, вначале она светлой была, а через день темной – там же это нормально – ну, меняться внезапно, – вспоминал Иван. – Это летом было, в дюнах каких-то. Купальники снимали для модного журнала. Ее тоже Ольга звали, как мою… ну… последнюю. Красивая до черта и взрослая очень, взрослее Ксюши. Загорелая, ухоженная… мягкая. Вся в песке была. Оба мы тогда были в песке, – глубоко затягиваясь, продолжал Иван с улыбкой. – И, знаете, она так все делала – так как-то правильно все – так, что мне казалось, что это я сам чудесным образом справляюсь. Мы с ней тогда до самой ночи на пляже кувыркались. После несколько раз еще встречались, а потом, – Иван снова глубоко затянулся и выпустил кольцами дым, – она вежливо уступила место новой даме. Ну и понеслось! – заключил он. – Нечем же мне вас порадовать

– женщины всегда первые делали мне предложение, всегда сами меня брали. Все, что мне оставалось – следовать инстинктам. И знаете, хорошо нам было – каждый получал свой кайф.

– Иван, вы когда-нибудь обсуждали с Николаем свою интимную жизнь, советовались с ним? – спросила врач, подходя к раковине и наполняя чайник водой.

– Ну, не то чтобы часто. Как-то не было в этом необходимости. Единственное, поначалу я во многом его копировал – все движения его, улыбку, манеру речи… Это полезная информация? – улыбнулся Иван. – Вы знаете, у меня фотография есть швейцарская. Может быть, это там уже случилось. Может, я тогда уже в него влюбился… Знаете, мне однажды какая-то совершенно дикая мысль в голову пришла. Просто я для мамы был своего рода вещью – ну, такой же, как брильянты, золото, шубы ее красивые. Она же ведь так и сказала про меня, так представила Коле при первой встрече – они как-то заехали к нам в конюшни. Она говорила обо мне тогда, как о каком-нибудь новом своем сокровище: «Посмотри, какая прелесть, посмотри, какой хорошенький, какой камушек, какая штучечка». «Это мой Ванечка, – говорила мама, – посмотри, какой хорошенький, посмотри, какой красавец, лапочка какой», – и целовала меня, обнимала крепко, а мне это безумно приятно было, не смущало меня нисколько. Мне приятно было принадлежать ей, – Иван на секунду задумался. – Что-то я, кажется, про Швейцарию хотел рассказать… ах да, про фотографию. Мы там заснеженные, только спустились и оттаиваем за глинтвейном в придорожной едальне(2). Коля обнимает маму, а она меня к себе прижимает, и такие мы там счастливые, радостные. И мама… мама красивая очень и молодая такая, и лицо у нее настоящее, – с грустью произнес Иван и, потушив сигарету, снова закурил. – Мы в той поездке, за год как раз до катастрофы нашей, день рождения ее отмечали – тридцать четыре года, а через неделю – Колино двадцатисемилетие. Шампанское, трюфели, икра – все как обычно… как мама любила. Ну и танцы, конечно,

– в дансинге и в номере потом. Я когда смотрел тогда на них – на то, как Коля обнимает и целует маму – мне казалось, что мама чувствует то же, что и я в ее объятиях: то же тепло, ту же безопасность, то же приятное, легкое возбуждение. Улавливаете ход моей порочной мысли? – чуть прищуренными, расстроенными глазами посмотрел на врача Иван. – Просто, когда мамы не стало – не стало ее объятий – я остался ненужной никому, забытой вещью… Остался бы, если бы не Коля... А красивая цепочечка, не находите? – внезапно с сарказмом и металлической ноткой в голосе отметил Иван. – Коля имел маму – мама имела меня – одно звено выпадает и…

– Давно об этом думаете? – расставляя на столике чашки, спросила врач. Она открыла кофе и насыпала в свою две ложки.

– Ну да. Видимо, с той самой поездки. И эта мысль только крепла все эти годы и вот, наконец, обрела и кровь, и плоть в моем к нему чувстве, – усмехнулся Иван, – ничто ее, чудовищную, не сдержало, ничто не подавило, не потеснило – ни моя страсть к безудержному веселью – все эти пьянки-гулянки, тусовки, ни мои чувственные, роскошные подруги-фотомодели, ни даже лошади… Хорошо я сказал? Красиво? – опустив глаза, Иван на се- кунду задумался, а затем, серьезно глядя на врача, спросил. – Я голубой?

– Расскажите про ваше увлечение конным спортом, – бесстрастно улыбнулась Ивану врач и развела кипятком кофе.

– О-о-о, я думаю, это самая болезненная тема, – иронично улыбаясь, ответил Иван и глубоко затянулся, – но так уж и быть – немного расскажу вам, пожалуй… Я ничем особенным не увлекался, понимаете? Ничем, кроме этого, по-настоящему никогда. Ну кроме… ладно, проехали. Я, когда по телеку увидел первый раз соревнования по конкуру – нет, вру, это выездка была – мне девять тогда как раз исполнилось – глаз оторвать не мог от экрана, так впечатлился. Мне даже сон потом приснился тематический, – усмехнулся Иван. – И мама – как будто мысли мои прочитала – спросила через несколько дней, чем бы я хотел заниматься – ну, в смысле спорта – я сразу сказал, что хочу быть всадником – так, по-моему… или наездником… ну, что-то в этом духе, – засмеялся Иван, туша сигарету. – Она так обрадовалась, больше, чем я, по-моему, как сейчас помню, чуть не плакала. «Ну, какой же ты у меня умница, Ванечка, какой красавец», – словарный запас у мамы небольшой был, но эмоции через край всегда валили. Короче, она быстренько организовала мне и тренера персонального, и лошадку породистую.

– Иван, а с чем бы вы могли сравнить свой интерес, свою увлеченность этим видом спорта?.. Как могли бы ее охарактеризовать?

– Ну-у-у, там ведь много чего – все вместе сливалось, понимаете. И власть, и страсть, и скорость, и… наконец-то, хоть чем-то в своей жизни я мог управлять, – довольно улыбался Иван. – Я думаю, у ребенка тоже есть стремление контролировать ситуацию – ну, на подсознании где-то, конечно. Честно сказать, я до сих пор не понимаю, что меня сподвигло, ведь в первый раз – мне четыре было, мы с бабушкой и мамой в зоопарк пошли. Меня на пони посадили – как же я разорался тогда, всех вокруг распугал – и детей, и зверей. Второй раз за все детство верещал так – первый, бабушка маме рассказывала, когда медсестра в поликлинике как- то очень грубо ширнула меня огромной иголкой – после этого я с некоторой опаской стал смотреть на людей, – улыбался Иван. – Шутила бабушка – про опасения мои. Никогда я не осторожничал ни с кем. Разиня! Всем сразу десяточку ставлю. Я доверчивый вообще мальчик, в иллюзиях до сих пор, – посмеивался Иван. – И знаете, песня эта – Не страшна мне ангина, не нужна мне малина(3)… – снова запел Иван наигранно бравым голосом, – не боюсь я вообще ничего! – Лишь бы только Мальвина, лишь бы только Мальвина, трам, там, там, там, тарарам, – обожала меня одного! Это ведь про меня тоже, угу – как же мне это раньше в голову не приходило.

Врач рассмеялась в ответ.

– Так вот, лошади, я думаю, это потому, что я страх свой какой-то победить хотел. А может, льщу я себе сейчас, может, просто до черта красиво все это показалось мне тогда в телевизоре, ведь я же сын своей мамы – любительницы роскошных удовольствий. Но что бы ни было причиной этого моего увлечения – единственная правда в том, что каждый раз, седлая свою лошадь, я с радостным трепетом представлял тот необычайный драйв, что переживу, увеличивая скорость с шага до галопа, тот фантастический экстаз, который испытает моя душа, преодолевая препятствие за препятствием – будь то ров, наполненный водой, или высокий барьер… Хорошо я сказал? Красиво? – довольно улыбался Иван. – Ребенком я, наверное, по-другому называл это состояние…

 

**************

 

– Когда мама забрала вас к себе, отчим уже не жил с вами?

– Нет. Но они продолжали общаться на взаимовыгодных условиях. Когда мама выходила за него замуж, чего вы думаете, она меня к бабуле сбагрила, – должна же была она свою личную жизнь устраивать, – он был богат, а во время их брака стал сказочно богат. Он вообще, знаете, страшно увлеченный, твердый и упертый человек, и путь к этому своему богатству прошел от самых низов. Своими руками ставил капканы на соболей, сам же сдирал с них шкуры. Когда начинал, у него было четыре швеи-мотористки и… Да, шучу, шучу я! – рассмеялся Иван, закуривая. – Слушайте, извините, веду я себя иногда отвратительно, но как-то само собой получается. Но то, что отчим… ну, короче, то, что он настоящий, бля, мужик, – наигранно, пародируя манеру братков, продолжал Иван, – брутальный, бля, самец – это чистая правда. Ну просто классика жанра – бизнесмен во плоти: и охоту любит, и машины, и сигары, и блядей всех мастей, и быдлячьи тусовки – его родная стихия, мир его реальный. При этом он такой, знаете… сам всем рулит, всем проникается, не позволяет никому обмануть себя, лапу в свой толстый кошелек запустить. Ну и деньги… деньги за них же самих любит – обожает безумно процесс этот шуршащий и ничего вокруг не видит больше, ну, кроме того, что я выше перечислил. Говорю же – кремень! – продолжал иронизировать Иван.

– Общаться вам, вероятно, приходилось?

– Ну да. Он появлялся иногда – что-то с мамой обсуждал, вполне себе спокойно, ласково даже. У них вроде время от времени даже интим какой-то возникал, – усмехнулся Иван, затягиваясь. – Разводиться он не хотел – как же! – половину состояния такого потерять...

– А к вам, Иван, он как относился?

– Ну-у-у, на мой взгляд, с предельным презрением. Как-то я книжку читал, что-то из школьного задания – в первом или во втором классе было, точно не помню – он подошел, спросил что-то типа «сколько будет дважды два» – я, естественно, сразу забыл – и вы бы забыли, если б глаза его увидали. Как же он звезданул меня тогда – я думал, у меня щека отвалится. После, помню, лет в двенадцать, это уже в шестом, точно, мы в хоккей с ребятами играли – так вот, шайба тогда со всего лету – я даже свист, кажется, ее слышал – к губам моим припечаталась, и этот нежный поцелуй, я вам скажу, даже отдаленно ничем папину ласку напомнить не может. С тех пор я старался его избегать – лучший выход для нас обоих: и он нервы себе сберег, и я целехонек, – улыбнулся Иван, туша сигарету. – Но вот та история с шубами, как назло, произошла в тот момент, когда он в городе был – вернулся откуда-то с Галапагосских островов – он нырять любит, подводной охотой занимается. Он тогда прям с порога в мамины пустые шкафы уткнулся, а она, вся бледная, расстроенная до черта, скрыть уже ничего не могла – лепетала что-то нечленораздельное. Он не поленился, откопал наших невинно пострадавших и заставил мать со мною к Ксюше ехать – компенсацию требовать. Скандал получился редкостный. Денег, конечно, мама не просила – понимала, что не отдадут, но, как могла, жестко – получилось визгливо, жалко и театрально, омерзительно, короче, получилось, – отчитала Ксюшу за дурное на меня влияние. Я просто растекался тогда от стыда за мать перед Ксюшиными родителями, которые, наверное, так же, как я, растекались перед моей мамой. Одна моя девушка гордо и прямо смотрела в глаза моей маме и, как ни странно, ободряюще – на меня. Короче, кончилось это представление тем, что мама запретила нам общаться, и мы уехали домой.

– И вы перестали общаться с Ксюшей?

– Нет, конечно. Как обычно, три раза в неделю встречались в школе. У нас с ней, кстати, после того… ну… первого раза – ничего не было больше, но общались мы так же тепло и нежно – держались за руки, целовались иногда, и я все так же говорил ей: «Я так тебя люблю, Ксю». А перед самой поездкой – ну, нашей традиционной, семейной, с Колей, в конце января – Ксюша письмо мне прислала – ну, то самое, которое я из рук выпустить не мог. Да ничего интересного в нем на самом деле не было, так… – Иван задумался, он до сих пор помнил содержание письма наизусть, и сейчас перед его глазами медленно всплывали строчка за строчкой…

«Ваня, милый мой Ваня… Мне безумно хорошо с тобой, я обожаю твою улыбку, смех, твои мысли, идеи, всего тебя… Ваня, Ванечка, поймешь ли ты? Я встретила мужчину старше себя, думаю, это идеальный вариант для создания семьи. Мне даже кажется, я люблю его. Я счастлива. Пишу тебе с надеждой, что ты поймешь меня, и мы навсегда останемся лучшими друзьями. Ваня, сможешь ли ты быть счастлив за меня? Будешь ли ты счастлив сам, зная, что я не буду с тобой? Зная, что ты дорог мне, но я не люблю тебя…»

– Говорила мне Ксю о том, что… о том, короче, что влюбилась, о том, что… ну, короче, что все кончено, и предлагала остаться друзьями.

– Вас расстроило письмо?

– Да не то чтобы расстроило, но послужило поводом к новой ссоре с мамой. Я же с ней целый месяц не разговаривал после того спектакля. Нас Коля помирил. Он вернулся тогда от родителей – они у него во Франции живут, и, знаете, похоже все так – отчим у него тоже, но отношения совсем, совсем другие… Ладно… о чем я там?.. Уф, устал я чего-то. Я кофе выпью тоже, оk?

– Конечно, Иван, – врач снова включила чайник и придвинула к Ивану выставленную ранее на стол чашку.

– Короче, снова отчитывал я маму в дороге за ее сумасшедшее поведение и за то, что она самым непотребным образом опозорила меня перед Ксюшей. Нудил и нудил – времени-то вагон был, – усмехнулся Иван, – мы с дачки своей в аэропорт ехали, – продолжал он, насыпая в чашку «Карт Нуар». – Короче, мама моя смеялась только и говорила, что у меня таких Ксюш еще миллион будет, – Иван задумался на мгновение. – Если бы Коля с нами был тогда, все бы по-другому было, понимаете. И я... я бы не вел себя так, конечно, не ныл бы, не дулся. Но у него дела какие-то важные оставались, он к нам позже присоединиться должен был. Но если бы поехал тогда, он обязательно бы сел рядом с мамой, и ничего бы не случилось, потому что, когда он держал ее за руку, ей совершенно наплевать было на то, что какой-то там скот подрезает ее в очередной раз, – Иван на секунду прикрыл глаза ладонью.

– Вы хорошо себя чувствуете? – спросила врач, наливая кипяток в его чашку.

– А что, плохо выгляжу? – Иван поднял на нее глаза, немного злые и очень расстроенные.

– Нет, просто бледный и дрожите.

– Понимаете, я ничего не умею – не могу противостоять, бороться, – продолжал Иван. – Вот смотрите, я животных жалею, а мясо жру.

– Но мясо – это не роскошь…

– Ну, да, а средство существования, и в нашем климате без него сложно обойтись, бла-бла-бла. Вот только, как я его жру, способ приготовления… Ведь он же – способ этот – сам за себя говорит. Medium rare steak(4) – красиво звучит, правда? Или ва-аще сырой, м-м-м-м-м, и непременно рюмку текилы перед этим хряпнуть – вот вам и роскошь уже появляется, – усмехнулся Иван и сделал глоток. – А ведь при желании я вполне бы мог мясо другим белком заменить, – закидывая ногу на ногу, он откинулся на спинку дивана и снова закурил. – Вспомнил, кстати, про текилу. Случай смешной был. Смешной и позорный ужасно. Я в институте на первом курсе учился, но не в меде – на оператора уже – ну, то есть делал вид, что учусь, конечно. Я тогда уже сверхъестественным каким-то успехом у женщин пользовался – это, видимо, меня и окрыляло. И вот, набравшись храбрости и текилы, – она, надо сказать, окрыляет не хуже осознания своей чертовской привлекательности, – я вломился к отчиму в офис с просьбой, нет, с требованием отдать мне немедленно мою долю семейного капитала, с тем, чтобы я немедленно же перевел ее всю в «Гринпис». Ну не ебнутый, а? – усмехнулся Иван. – Он посмотрел на меня тогда, ну, так же холодно и жестко, как всегда, и тихо, с улыбочкой такой наглой сказал: «Еще одно такое заявление, и я тебя, крошка, посажу. Но ты подумай, может, еще что-нибудь интересное в голову придет. Я рассмотрю». На том и расстались. До сих пор вот думаю – четвертый год уже. Я это к тому, что отчим честный, по крайней мере, ни себе, ни другим не врет – любит он деньги, без ума от них, а остальное похуй. Но ведь он же честно в этом признается, а я… я….

– Вы занимаетесь благотворительностью, Иван? Переводите деньги в какой-нибудь фонд?

– Да, конечно, кому я их только не посылаю, уж куда я их только ни сливаю, в какие только нуждающиеся организации. Но в этом-то и есть для меня главное противоречие, еще один комплекс мой. Вы только вдумайтесь, насколько это кощунственно. Это же все равно, что строить приют для бездомных, а параллельно выселять из перспективной коммуналки забулдыгу-алкаша невменяемого, или животных, пострадавших от человеческой жестокости, лечить, а на плечах чернобурку носить пушистую, в сапогах из крокодиловой кожи рассекать и потенцию свою снадобьем из перетертого носорожьего рога или бивня слоновьева повышать. Странно все это как-то, не находите? Круговорот, однако. Жутко прямо как-то. Так что, если бы я деньги просто так, радостно и без зазрения совести тратил, ну, как когда я напиваюсь сильно, я бы больше себя уважал тогда.

 

*************

 

– Как вы себя чувствуете, Иван? Может, закончим на сегодня? – снова добавляя в чашку Ивана кипяток, спросила врач.

– Утомил я вас уже? – вымученно улыбнулся он.

– Нет, мне кажется, вы устали. Мне кажется, вам нехорошо…

– Нет, нет, все нормально, – ответил Иван, размешивая новую порцию кофе. – У меня бывает в последнее время – второй раз уже простужаюсь. Не обращайте внимания. Может, коньяку в кофе добавим? – предложил он.

– Нет. Давайте уж как-нибудь все-таки обойдемся, – строго ответила врач.

– Ладно… Простите… Что вы там говорили? Про отца моего настоящего?.. Я спрашивал у мамы. В первый раз она сказала, что не хочет об этом говорить, во второй раз, что он умер, в третий, что не помнит его… ну, не помнит вообще, от кого залетела, – засмеялся Иван. – Зато честно, правда?.. Да мне насрать на это. Я, по-моему, и не интересовался по-настоящему никогда – так, наверное, из вежливости – поддержать классическую схему.

– …

– Давайте, я вам лучше про Колю еще расскажу. Интересно вам?

– …

– Он же единственный заботится обо мне… спасает. Задницу мою прикрывает. Хм, двусмысленно звучит это сейчас, конечно. Знаете, совершенно сейчас все по-другому стало – в другом как будто свете, понимаете? – улыбнулся Иван и закурил.

– Как же он вас спасает?

– Ну-у-у, вот с помойки одной, например, вытаскивал. С помойки – это я образно, место одно не очень чистое имею в виду. Чистое – тоже образно, хотя и в прямом смысле оно, скажем прямо, не оперблок, хотя ведь, и в оперблоках бывает много мусора… Мне там ребро сломали... Сердился он, конечно, страшно… ну… Коля. Заживало пока – почти месяц со мной не разговаривал. Друзей моих всех натравил на меня из вредности – ну, чтобы в этот раз они меня развлекали, – знал, что смешить меня будут, а смеяться довольно трудно было – больно, короче, до черта, – тихо засмеялся Иван.

– Иван, а может, вы специально стараетесь привлечь внимание вашего друга, попадая в такие вот истории? И таким экстремальным способом пытаетесь заставить его реагировать на вас, проверяете его отношение, предел терпения, быть может?

– Вы знаете, я не думал… мне даже в голову такое не приходило.

– А это на подсознании происходит, как у того ребенка, который, по вашим словам, стремится контролировать ситуацию.

– Интересная версия, – посмеиваясь, Иван глубоко затянулся и выпустил кольцами дым.

– Вы вновь и вновь попадаете в больницу, где Николай всегда рядом, ухаживает за вами и только вам принадлежит.

– Вообще-то все не так немного… ну, как бы… Просто, если я расскажу, вы смеяться будете.

– Иван…

– Улыбайтесь, но не смейтесь, оk?

– Хорошо, – еле сдерживая улыбку, ответила врач.

– Просто я на самом деле хотел ему понравиться… ну… удивить его хотел. Вот видите, вы уже смеетесь, – смущенно улыбнулся Иван и снова глубоко затянулся.

– Удивили?

– Не уверен. Но если и да, то с довольно мрачным оттенком. Скорее, я его шокировал – в самом плохом смысле. Я, понимаете ли, научиться хотел – опытным быть… ну… с мужчиной быть, короче. И… и, знаете, таким быть… ну, как он любит, таким, ну… распущенным, вульгарным… порочным. Бля-я-я! Дико звучит, да? – выдохнул Иван. – Мне самому сейчас дико. Кто бы сказал мне когда, что я с парнем пойду знакомиться. Нет, я, конечно, бы- вал в таких местах и раньше, девушек своих сопровождал – нравится им там всем почему-то очень, хотя смешно это все до черта, – улыбнулся Иван. – Скажите, я извращенец?

– Так вы познакомились с кем-нибудь, Иван? – проигнорировав его вопрос, спросила врач.

– Ну да. Мне тогда сразу и накостыляли.

– За что?

– Ну, я как-то не очень вежливо со своим потенциальным партнером разговаривать стал – нелегко же вот так, сразу, на свой пол переключиться, когда еще и симпатии никакой нет к тому же, – засмеялся Иван и затушил сигарету. – Да-а-а, думаю, я тогда еще легко отделался, учитывая весовую категорию моего визави.

– …

– Вы, наверное, думаете, что я на этом остановился. Не-е-е, мы так просто не сдаемся.

– Это я уже поняла, Иван. Легких путей вы не ищете.

– Знаете, странно – ведь в паранойе своей, пьяный в жопу, в драных джинсах и кожаной куртяхе и без обнимающей меня Оли я тут же становлюсь привлекательным и для самцов…

– Почему вы все-таки решили, что именно таким способом можно заслужить любовь Николая?

– А как еще?

– Вы могли бы стать самостоятельным, независимым человеком. Думаю, Николаю приятно было бы видеть вас таким. После этих слов Иван поднялся и, приблизившись к врачу, склонился над ней, упираясь руками в подлокотники кресла.

– Вы знаете… вы знаете, доктор, вы как будто не слушали меня совсем, или забыли уже все, что я сказал. У вас это профессиональное, наверно, – файлы стирать моментально ненужные, – с вызовом глядя врачу в глаза, зло прорычал Иван. – Какая, нахуй, независимость, какая, бля, самостоятельность!.. Талантов у меня нет, я второй институт бросил, спортом заниматься не могу – инвалид я, блядь, теперь! Я теперь бухаю сутками! А как иначе? Как «сниматься»-то? – заместительная, блядь, терапия! – ухмылялся Иван. – Еще вот и всякие скоты ебут меня радостно, – с горечью, грубо продолжал Иван. – Я понимаю, я сам вляпался, но, знаете, ведь лучше так, лучше, чтобы кто-то все-таки рядом был – с сильной, бля, мужской рукой и стальным торсом – это все-таки лучше греет, чем девки тощие уторченные. Меня от свободы блевать тянет – страшит она меня, вы не понимаете, что ли?.. Да лучше бы я тогда с матерью в машине разбился, чем от этой вашей свободы захлебывался, – с трудом подавив желание раскрутить со всей силы кресло, Иван отошел на середину кабинета.

– …

– Единственный человек, который дорог мне, который понял бы меня, даже если бы я немым вдруг стал, это Коля. Только потому, что он есть, я и существую еще. Но он… но я… Он же не говорит мне… так ни разу и не сказал, что любит меня, что я ему нужен вообще, – со страдальческим выражением в глазах Иван посмотрел на врача.

– Но разве он не доказал вам своего отношения поступками? Заботой своей? И тем, что в самые трудные минуты поддерживает вас? – с некоторым раздражением спросила врач.

– Не доказал, а прикормил и привязал. И потом… потом… вот вы про больницу говорили, про то, что он там со мной рядом всегда, но ведь действительно – только там, на самом деле, вы правы же, только там. А потом – как только я, по его мнению, твердо на ноги встаю – он же сливается моментально, он же сразу по делам своим убегает, уплывает, бля, и улетает! На недели, на месяцы – его же не достать тогда никак, не дозвониться никогда даже. И когда-нибудь он исчезнет насовсем, оставит меня, понимаете?

– Почему вы решили, что он вас бросит, почему сомневаетесь в нем? – с некоторым возмущением спросила врач.

– Я просто уверен, и все. Рано или поздно это обязательно случится. Всегда случается так, что кто-то кого-то бросает. И потом, я же говорил – он ни разу не сказал мне, что – нет. А теперь… после того, что я натворил – вообще никакой надежды.

– Вам так необходимо словесное подтверждение, Иван? – с некоторым разочарованием спросила врач.

– А вам разве нет?.. И что, вы кольцо на палец никогда не хотели? После этих слов Иван снова закурил, сел на диван, допил остатки кофе и, закинув ногу на ногу, откинулся на мягкую спинку.

– Хорошо я сказал? Красиво? – глубоко затянулся он и выпустил кольцами дым. – Верите мне, да? – усмехнулся и пристально посмотрел в глаза врачу. – Я и сам себе верю, жалею себя даже. Но, знаете, это вот все… вот про любовь мою самоотверженную, про то, что мне якобы лучше было бы с мамой погибнуть, про то… про то, что Коля якобы чего-то там не дал мне понять – это, может быть, и звучало бы месяц назад – недели две назад прокатило бы, наверное, – сомневался я тогда сильно, – ухмыльнулся Иван. – А сейчас… сейчас это ложь – наглая, нахальная, понимаете?.. Вру я вам сейчас – бессовестно, с чувством, в глаза. Я так всегда делаю, – зло усмехнулся Иван, – бессовестно… без стыда, блядь… На самом деле, он все мне сказал. Своими словами, но сказал… Коля… Понимаете? Во всем признался, дал мне все, что я хотел. Он поверил мне… поверил наконец, понимаете? Сдался. А я… я такой хуйни опять наворотил, так, блядь, расстроил его снова, обидел… до черта!.. Не послушался я его, понимаете? Опять, понимаете? Испортил все, блядь! Как всегда, блядь! И вот теперь по-настоящему пиздец. Теперь я и правда не знаю, что делать – как доказать ему все снова, как вернуть, – Иван затушил сигарету. – Ведь попросил же он меня не дергаться и не соваться, сказал, что со всем разберется, рассчитается, короче, уладит весь этот бардак с разбитыми окнами, стеклами, ну, и так далее. Короче, запретил мне и на шаг к нему приближаться. Но я... я… мне ведь все-таки надо было влезть, инициативу, бля, проявить. Мудак, бля!.. Просто… просто я сам хотел… сам хотел… ну, что-то правильное сделать, полезное… реабилитироваться, короче… ну, избавиться побыстрее, ну, от всего этого… от этого дерьма, понимаете?.. Сам хотел все исправить – лучше бы не портил, бля!.. Позвонил я, короче, Кириллу – ну, этому… ему – моему… партнеру, бля, моему. А дальше… дальше, ну, как в кино все опять было, в фильме ужасов каком-то, блядь, – Иван снова закурил. – Место он, конечно, для разговора выбрал неожиданное – прекрасное, я вам скажу, место – в прямом смысле, знаете, – Мариинский театр, бля!.. Сказал – приходи, балет посмотрим, заодно и обсудим все. И я пришел. Договорились вроде. Рассказал, на какой счет и сколько перевести ему. Сказал… сказал еще, что скинуть согласен – вообще, короче, простить готов, если… если… Бля-я-я! Fu- u-uck! – Иван на секунду закрыл лицо руками, а после затравленно и невероятно расстроено посмотрел на врача, – если трахнет меня еще разочек, – почти прошептал Иван и продолжал, – еще разочек, понимаете?.. Тут-то я и пожалел обо всем снова – и больше всего о том, что Колю не послушался. Так стало… так стало… м-м-м-м-м… – страдальчески простонал Иван, а затем вдруг зло произнес. – Кретин, идиот… тупоголовый ур-род! Все правда, все про меня правда. Он когда предложение это сделал, тут же обнял меня и поцеловал – крепко так, долго… взасос, бля! Прямо там, прямо в ложе, посреди представления. Да может, и не видел никто, не заметил… скорее всего, никто… – усмехнулся Иван и затушил сигарету, – кому это все, нахер, интересно – в обычной-то жизни. В обычной – да, никому – не. Но когда вот так все, когда, блядь, драма – я же в творческом вузе учился – не удивляйтесь, что с пафосом таким, – с горечью снова усмехнулся Иван. – Когда все на надрыве, когда на волоске тонком и вот-вот лопнет, разорвется, блядь, – тогда, понимаете… понимаете… как специально все, как назло, бля!.. Помните, говорил, что как в кошмаре, помните, что как в кино страшном?.. В тот вечер Коля свою гостью французскую с культурной программой в город вывел. Догадались уже? Догадались, куда они загрузились вечерочком? – на «Лебединое Озеро» пришли тоже. А чего удивляться? – Колино любимое произведение, Чайковский – любимый композитор. Мой, кстати, тоже. Знаете… знаете, я понимаю – вам неприятно это все слушать сейчас, противно, наверное, даже, но я скажу, знаете, я тысячу раз повторить готов, не стесняюсь я моего к Коле чувства, понимаете?.. У меня… мне девочки мои все очень нравились, говорил уже – все всегда на уровне было, все так – вполне себе удовлетворительно. Но… но Коля… с ним, знаете… с ним как… «Русский танец» слышали? Громко, в наушниках дорогих слушали?.. Там за четыре минуты два оргазма. У меня с Колей также. Хорошо до черта. Блаженство просто! Сказка, блядь! Фан- тастика какая-то, – с болью в голосе и слезами в глазах продолжал Иван. – Я в ту неделю – ну, после истерики моей, после выходки той ужасной, новой – я счастья такого никогда в жизни не испытывал… ну… ну, может, только тогда, когда… ну, помните? Ну, в Швейцарии тогда. Короче, наслаждался я у Коли дома – отходил, как в санатории – в тепле, в чистоте, в заботе, блядь… Они с Мари каждый вечер какие-то ее национальные блюда готовили под рэп национальный, брутальный, на французском прикольно болтали. Я не понимаю, конечно, ничего – ну, кроме гарсон, там, требьен, аттеншон, – грустно улыбнулся Иван, – анкор вот еще, – и продолжал, – да и зачем? И так приятно – голос его слушать… Коля даже со мной в конюшни съездил, а он ведь противник, понимаете?.. Короче, забросил дела все свои, друзей – облизывал меня с головы до ног… лечил. Ухаживал за мной, как вы говорите, – а я… а я… я однажды его Кирюшей назвал, представляете? В постели, понимаете?.. Бля, Господи! Жесть ваще! Не знал, куда деваться потом, а Коля, он… он и это мне простил… Проехали, сказал, бывает, забудь. И проехали бы… и все… Господи, как же все могло быть… – Иван снова закрыл лицо руками и так сидел какое-то время, молчал, и врач молчала вместе с ним.

– Иван, Ива-а-ан… – нарушив наконец тишину, позвала она его.

– Я вернулся в тот вечер… после спектакля… думал – все, ни шагу больше без его разрешения. Только как он скажет теперь, молчать буду и слушать, пить брошу, в институте восстановлюсь, дипломную с Максом снимем, на лошадь никогда в жизни не сяду – так, если попозировать только – Коле, для коллекции его фотографической. Пришел я, короче, расселся уютненько в креслице на кухне – в ожидании Коли с Мари, ужина вкусного… ночи… ну… ласки его нежной, – Иван замолчал на секунду, потом закурил и с саркастичной, горькой ухмылкой продолжал. – И дождался, блядь!.. Он даже не взглянул на меня, не подошел, не замахнулся, как раньше бы. Как будто специально на расстоянии держался, как будто избегал меня... Я пытался объяснить все, клялся, что ничего не было – ведь не было ничего, понимаете? – со слезами в глазах Иван посмотрел на врача. – Но это бесполезно было. Еще бы! Ведь для него… для Коли… это же последняя капля, понимаете?.. Ему уже все равно – было там что-то или нет. Он и так достаточно нахлебался. И как-то вынес, переварил – просто вместе с этим последние силы растратил, иммунитет свой стойкий. Я не удивляюсь – он просил ведь… просил же меня, понимаете? Умолял просто – дать ему немного воздуха, поддержать его, пожалеть немного… Вот видите, доктор, – Иван пристально, нахально, с вызовом глядел на врача, – прав он, оказывается, прав Коля. Я действительно то, что он говорит. Я – то, как он называет меня. Я просто капризный, испорченный ребенок и постоянно ищу экстрима, острых ощущений, роскошных удовольствий. Я только о себе и думаю. Я самая настоящая сука – бешеная, грязная, похотливая…

 

конец второй части

 

 

Примечания:

 

1. «Мы ходили в школу в один класс…» – герой намеренно несколько искажает текст песни Н. Медведевой «А у них была страсть…». Наталия Медве- дева, 1958-2003 – российская певица и писательница.

 

2. …в придорожной едальне… – герой имеет в виду одно из многочисленных заведений общепита, расположенных на линии подъема лыжников в горы на нужные им уровни.

 

3. «Не страшна мне ангина, не нужна мне малина…» – текст песенки Пьеро из культового советского, музыкального к/ф «Приключения Буратино».

 

4. Medium rare steak – слабой прожарки мясо, лишь доведенное до состояния отсутствия крови, с соком ярко выраженного розового цвета.



проголосовавшие

Для добавления камента зарегистрируйтесь!

комментарии к тексту:

Сейчас на сайте
Пользователи — 0

Имя — был минут назад

Бомжи — 0

Неделя автора - Hron_

просто это
Я - Циолковский
впусти маманя

День автора - Хабар

Куртка Негодяя
Черновик
Короли города (повесть)
Ваш сквот:

Последняя публикация: 16.12.16
Ваши галки:


Реклама:



Новости

Сайта

Надо что-то делать с

22 марта в Санкт-Петербурге, состоится публичная беседа с участием режиссера Ольги Столповской "Кино и книга: сходства и различия" в программе семинара «Литература как опыт и проблема» (руководите... читать далее
17.03.16

Posted by Упырь Лихой

16.10.12 Актуальное искусство
14.02.09 Газета «Ху Ли»
Литературы

Книга Упыря

Вышла книга Упыря Лихого "Толерантные рассказы про людей и собак"! Издательская аннотация: Родители маленького Димы интересуются политикой и ведут интенсивную общественную жизнь. У каждого из них ак... читать далее
10.02.18

Posted by Иоанна фон Ингельхайм

18.10.17 Купить неоавторов
10.02.17 Есть много почитать

От графомании не умирают! Больше мяса в новом году! Сочней пишите!

Фуко Мишель


Реклама:


Статистика сайта Страница сгенерирована
за 0.026515 секунд