Литература

Один целовал взасос Локи, притянув за черный шнурок анкха. Локи слабо отбивался и блаженно-пьяно похихикивал. Грязная шершавая рука Одина скользнула по обтянутому черной кожей бедру бога смерти. Локи развел колени и выгнулся всем своим худым мускулистым телом, подставляясь под ласки друга. Черные давно нечесаные волосы Локи перемешались с золотыми кудрями светлого бога.

— Дай мне в жопу, Костик, — простонал в изнеможении Один и впился обломанными ногтями в тугие ягодицы. — Дай!

— Терпи, падла… — мстительно прошипел Локи. — Когда я в пустой квартире тусовался целую неделю, ты где был? Я тебе раз триста звонил, сука. Фалликом себя трахал с голодухи. Включу порнуху — и вперед. Пиздатое развлечение, правда?

— Костичек, прости! У меня же сессия была, — Один осторожно расстегнул ширинку друга и наглаживал его через ткань трусов.

— А ты ее и так завалил. — Локи ударил его ладонью по лбу. — Тупица ёбанай!

— Прости меня, Костичек! — всхлипнул поддатый Один. — Костенька, любимый… Пожалуйста…

— Войти могут, — проворчал Локи. — Глянь, там снаружи никого из наших нет?

Вжикнула «молния», и из красной восьмиместной палатки боязливо высунулась лохматая голова ролевика. На поляне были еще две такие палатки. У общего костра, сгорбившись, сидели пятеро готов и три викинга. В соседней палатке кто-то непрерывно стонал и хохотал. Ткань колыхалась от толчков, и казалось, что каркас вот-вот упадет на головы эльфов-свингеров. Остальные разбрелись по лесу и трахались где придется.

— Ладно, хуй с ними, — позвал гот из глубины палатки. — Только сначала я тебя, понял?

— На разведку вылез, — ехидно заметила Хьордис, помешивая в котлах гречневую кашу «Быстров» с тушенкой. — Дурак… Вся тусовка про них уже знает. Специально их одних каждый вечер оставляем.

— Трахать гота — это готично! — проорал на весь лес Хельги.

— Угандошу падлу! — отозвался Локи. — Рука в серебряных перстнях рванула «молнию», но другая рука ее удержала.

— Вы о чем вообще? — удивился русоволосый Сигурд Сигмундссон.

— Да пидоры они. — Хельги сплюнул на угли. — Ни одной игры не пропускают с прошлого лета: дома родаков стремаются, а тут им всё похуй.

— Не, ну не то чтобы я плохо относился к сексуальным меньшинствам, но с ними в одной палатке спать не буду, — зарделся Сигурд. В мягком оранжевом свете костра его юное лицо казалось особенно красивым и женственным. Длинные пышные волосы волнами спадали до пояса, а на лбу были схвачены кожаным хайратником, подаренным рукодельницей Хьордис. Викинг Сигурд был одет в белую полотняную рубаху и джинсы фирмы “Lee”. Еще прошлой весной он носил имя «Димка-Леголаз» и гулял со светлой эльфийкой, а позапрошлым летом красил губы черной помадой и ходил в приталенном кожаном плаще — его тогдашняя девушка была готкой.

— А никто и не скрывает, что все мы на блядки ездим, — пропела

Хьордис. — Иначе для чего вообще сюда мотаться? Ковырлом махать, что ли?.. Только ебанутые вроде твоей Гудрун себя настоящими викингами считают. Детский сад какой-то… Я всегда говорила, что у нее с башкой не в порядке.

— Хватит, а? — поморщился Сигурд.

— А правда, что она тебе не дает? — зло спросила некрасивая коренастая Хьордис.

— Не твое сраное дело, дура! — взвился он и зашагал прочь от костра.

Девушка прокричала ему вслед:

— Сука она! Ни черта ты про нее не знаешь! Сука она! Слешеманка ебаная!

Недоваренная каша начала пригорать, и Хельги отодвинул ее с углей:

— Знаешь, мне эта Анька тоже не нравится. Парень думает, что с целкой гуляет, а она с подружкой страпоном в жопу ебется. Хаген вчера сказал.

— Почему в жопу-то? — лениво спросила Хьордис. — В обычное место ей уже не катит?

— А потому что на всю голову ебанутая. Ну слешеманка же, чо непонятного? Хаген и то нормальнее.

— То, что у Хагена, за извращение больше не считается, — согласилась Хьордис.

Через некоторое время из палатки на четвереньках выполз Локи, а за ним — сияющий потный Один. Они уже без особого стеснения обнялись и лежали так на колкой осоке, наблюдая, как в палатку протискивается следующая пара — бледный утонченно-готичный юноша и низенькая готка с лиловой угревой сыпью под призрачно-белым тональным кремом.

На соседней поляне у главного костра народу было видимо-невидимо. Эльфы, готы, гномы и прочая шушера толпились у костра, где происходило священнодействие: Хаген накаливал инструменты на огне и зашивал раны всем желающим, ласково глядя страдальцам в глаза. Когда-то мечи делались из дерева и текстолита, но сейчас появлялось всё больше мечей из стальных пластин.

— Сашенька, ты водки хлебни, не бойся, — посоветовал Хаген очередной жертве. — Дезагрегация незначительная, зато не так больно. Хоть новокаин привози, чесслово!

Темный эльф подставил выпачканную бурой кровью руку. Хаген деликатно размотал присохшую тряпку. На предплечье обнажилась рана длиной десять-пятнадцать сантиметров.

Волосы Хагена были стянуты в хвост, чтобы не мешали. Кроткие карие глаза студента-медика близоруко щурились — «мастер» Гудрун запретила ему надевать на игру очки и кроссовки, чтобы не было «несоответствия эпохе». Так он и ходил благодаря ей — без очков и босиком. Другие бы сразу обьяснили этой овце, ху из ху, а он из-за своей врожденной скромности всегда с ней соглашался, как и Сигурд.

Низенькая веснушчатая Гудрун с носом-пуговкой стояла рядом и давала ценные указания, заслоняя свет.

— Димка, ну, показывай, — обратился Хаген к Сигурду.

— Вот… — Сигурд начал сдирать гемостатическую губку с кисти левой руки. Потекла кровь.

— Тихо, тихо, куда?! — Хаген мягко взял его руку в свою и обработал рану, на которую еще днем накладывал шов.

Хаген был его старше лет на пять: худой, темноволосый, с тонкими чертами лица. Нос с едва заметной горбинкой. Говорили, у него дедушка – осетин. Почему-то все юноши на тусовке были как на подбор красавцами, а девицы — низенькими стервозными ведьмами, которых природа обидела лишним жиром или прыщами.

— Всё, Дима, — Хаген поднял печальные глаза. — Следующий!

Вокруг уже полным ходом шла попойка. По пластиковым стаканчикам разливалась «не соответствующая эпохе» водяра, школьницы пили «отвертку», а готы колдовали с абсентом. Над полянкой витал характерный сладковатый запах. С других полянок всё тянулись и тянулись гости: кто с пластиковой бутылью пива, кто с джин-тоником, кто с красным вином. Неподалеку бухали альпинисты, приехавшие на Малые скалы. Из их лагеря слышались бренчание струн и пьяные вопли: «Избит гитарой желтой в горах под Таганрогом. А может, не гитарой. А может, не избит». Рядом четыре эльфийки одновременно играли четыре разные песни. Девчонки лет шестнадцати ухохатывались по обкурке, парни орали что-то свое. Все эти визги, стоны, хихиканье и ругань на высоком эльфийском слились в жуткую какофонию. В лесу стоял непрерывный гул, как будто тут и правда, как в стародавние времена, раскинулись шатры викингов и русичей.

С какой-то бабенки уже сняли лифчик. Эльфёнок блевал пивом с обрыва, держась за березку. В овраг летели пивные банки, бутылки и коробки из-под вина.

Это была ИГРА.

Гудрун Гьюкадоттир сидела у костра, подобрав ноги и положив острый подбородок на колени. По правую руку от нее расположился Сигурд, а по левую — Хаген.

— Всем наплевать, — жаловалась она. — Видели? Половине вообще по барабану, что мы реконструируем историческую эпоху. Поналезли с мобилами, с часами, в кроссовках. Свиньи пьяные…

— Очки-то хоть отдай, — робко попросил Хаген.

— Облезешь, — отрезала Гудрун.

— Аня, отдай очки, — сказал Хаген так же мягко, но уже более решительно.

По каким-то неизвестным причинам эта тщедушная бабенка имела над ним неограниченную власть, как и над Димой. Например, могла заставить его выбросить мокрый чайный пакетик, «потому что он напоминал использованный презерватив», или просила набить кому-нибудь морду за то, что «не так посмотрел». Как и все эльфийки, она была патологической лгуньей, но Хаген никогда не поднимал ее на смех. Он «верил» в то, что она, девчушка полтора метра ростом, могла завалить двухметрового парня, ездить на лошади, стрелять из лука как Робин Гуд. «Верил», что она может победить его в схватке на мечах, верил, что она — компьютерный гений. Он даже прощал ей то, что она, школьница, считала себя умнее его. Хаген никогда ей не прекословил, и Ане становилось даже стыдно за свой обычный гон. У остальных парней на тусовке уши от ее трепа сворачивались в трубочку, а эти двое ловили каждое слово, обнимая взглядом ее маленькие худые бедра.

— На. — Аня сама надела на него очки в тонкой металлической оправе. — Носи на здоровье. — Девушка погладила его мягкие волосы. Второй тоже потянулся за лаской, как большой послушный котенок.

— Мальчики, я вас обоих люблю, — Аня ерошила их длинные хипповские хайры.

Они чувствовали, что «хорошо сидят». Вокруг них как бы никого не существовало, мир сузился до костра и этого магического круга, в котором остались только они трое. Небо над ними было темным, а ближе к западу — нежно-алым, с жемчужными прозрачными облаками. Темнели строгие верхушки сосен, наверху было спокойно и красиво.

* * *

Сон викинга Сигурда был недолгим. В этом сне старый развратник Йен МакКеллан, наряженный магом Гэндальфом, пытался завалить его на краю того самого оврага, повторяя: «Трахать гота — это готично».

Проснулся, вылез из спальника, насквозь мокрый от пота. Мочевой пузырь разрывался от вчерашнего пива. Он еле добежал до обрыва и с наслаждением направил сверкающую струю на кусты дикой малины, росшие внизу. Дно оврага было густо устлано мусором, на листьях элегантно висели крупные капли рвоты.

Димка застегнулся и почувствовал ниже пояса чей-то пристальный взгляд. Хаген пускал дым колечками, как настоящий Гэндальф. Студент-медик уже успел переодеться в обычную черную футболку и такие же черные джинсы. Он щурил воспаленные глаза на солнце и почесывал волдыри на месте комариных укусов.

— Чего уставился? — Димка ощутил, как в его душе поднимается волна раздражения.

— Завидую, — усмехнулся Хаген. — В эрегированном состоянии, небось, все двадцать?

— Иди ты! — Димка тоже закурил.

Мимо них стрелой пронесся Локи и сблевал желтым. Его шатало, и Хаген подхватил гота, чтобы не свалился:

— Поздно пить боржоми. Наживешь себе цирроз в тридцать лет, дурак набитый.

Локи проблевался и убрался восвояси.

— Ты в курсе, что он пидор? — спросил Димка.

Хаген почему-то улыбнулся. Неловкое молчание. Чтобы хоть как-то поддержать разговор, Димка спросил:

— Слушай, а тебя-то как зовут в реале?

— Нина. Есть такая певица — Нина Хаген. — Студент затушил окурок о ствол березы и с надеждой заглянул Димке в глаза. — Слушал когда-нибудь?

— Нет…

Ролевики собирались по домам. Сворачивали палатки, паковали рюкзаки. Одна только палатка Гудрун оставалась на прежнем месте. Девушка явно ждала чего-то. От радостного предчувствия у Димки защемило сердце. Он наблюдал, как Анька бегает от одного парня к другому, прося, умоляя, заставляя убрать за собой хоть часть мусора. Ее мало кто слушал. Кончилось тем, что все давно ушли, а они втроем собирали бутылки, банки и коробки, как финн из фильма «Особенности национальной охоты».

— Свиньи! — чуть не плача, шептала Аня. Коробки и обертки они торжественно сожгли на костре, как средневековых ведьм. Пластиковые бутылки плавились и воняли, растекаясь по углям. Овраг смердел не хуже, чем общественный сортир.

Аня разделась и осталась в одном розовом купальнике — две полоски яркой ткани и маленькое ладное тело. Димка надел футболку навыпуск — член буквально рвался из штанов.

— На что ты готов ради меня? — ни с того ни с сего спросила она.

— На всё, конечно.

— На всё — на всё? — Аня обняла его.

— Ага! — подтвердил Димка. Его глаза стали мутными от желания.

— Хаген! — позвала она.

* * *

Через час они уже собирали палатку. У Димки всё перевернулось в голове: как она, его любимая девушка, могла предложить ему такое?

«А если не ляжешь под него — вообще больше никогда меня не увидишь», — припечатала Аня.

Хаген выглядел не менее смущенным, чем Димка. Отозвал парня в сторону и долго объяснял что-то про вуайеризм: «Понимаешь, она получает удовольствие только когда два парня… Ну, ты ведь смотришь лесбийскую порнуху, да?» — Димка едва сдержался, чтобы не набить ему морду.

— Ее изнасиловали в детстве, понимаешь? — Втолковывал Хаген. — Она ненавидит мужиков, которые ведут себя как мужики.

— А я-то здесь с какого боку? — орал в ответ Димка.

— Ну, дело твое… — устало вздохнул под Хаген. — Не хочешь — не надо. Другого найдет. Тебя никто не заставляет.

Аня не выдержала и привела их назад, к палатке, держа за ремни, как дрессированных собак.

— Раздевайтесь. Оба! — приказала девушка.

Хаген послушно стянул майку и джинсы. Димка замешкался и дрожащими руками сделал то же самое.

Анька наблюдала за ними, сидя на траве и раскинув загорелые ноги. Ее лицо напряглось, глаза сияли.

— Теперь ты! Так, сделай ему больно… Еще. Быстрее, — командовала она.

Димка изрезал об осоку ладони и колени — не догадался снова расстелить спальник. Сначала было непривычно и стыдно. Хаген ласкал его бедра своими тонкими медицинскими руками, целовал в шею, убрав пряди длинных волос. Когда сзади вошел член, Димка сжался, потом его отпустило. Минут через десять он зажмурился и понял, что это, в общем-то, довольно приятно. Сильные мышечные сокращения, вдох, выдох, рука сама потянулась, чтобы подрочить.

Когда Димка открыл глаза, то увидел, что девушка делает примерно то же самое.

—Теперь можешь полизать ей. Давай… — шепнул Хаген.

— Обойдется, — неожиданно для самого себя произнес Димка. Он видел перед собой тощую конопатую ковырялку, плоскую, как доска, с невъебенным самомнением и с носом-пуговкой. Он уже кончил.

Теперь они с Хагеном остались здесь вдвоем, на руинах палатки, с немытыми котлами-вставками и пустыми рюкзаками. Спальники были расстегнуты и расстелены. Гудрун убежала на станцию в истерике, назвав обоих гнойными пидорами.

— Кстати, меня зовут Олег, — сказал зачем-то Хаген.